Кораблёвские Сказки

Акт 2\47. Предательство

Молчание вскоре сменила суета: поднялся гвалт, соединившийся в долгий стон о том, что Лес их проклял за «иноземные обычаи», а затем гости забегали туда–сюда, сбивая и топча друг друга. Злата постаралась закрыть собой подопечных проктора, а Стриж — саму Злату. Песковские наблюдали за сценой без всяких чувств, словно раздумывая, не выйдет ли излишняя эмоциональность боком, если их захлестнёт беспощадная стихия паники.

Пан Итак продолжал сжимать руку Елены. Невеста сама удивилась, как поддалась всеобщему настроению: на глаза её навернулись тяжёлые слёзы, тут же покатившиеся по впалым щекам. Она то открывала рот, то закрывала его, как выброшенная на сушу рыба. Доносящиеся слова о Лесном проклятии сбивали её с толку и вызывали в груди тяжёлое чувство вины за совершённую ошибку. Ошибку ли?..

Кулагин поспешил к Даукантасу. Только он один, вероятно, и заметил, что на плечах старика лежит безвольное тело, перемазанное грязью и кровью; тело генерала, изнывающего от лихорадки. Мундир его треснул по швам и весь напитался мерзостью. По плечу стекала густая кровь, капала на плечо Даукантаса и оттуда скатывалась на пол храма. Девочки, свидетельницы святотатства, просили про себя Отца, чтобы тот очистил место от всякой скверны… Хоть Даукантас и носил одежды служителя церкви, даже ему не позволялась подобная наглость: пачкать кровью обитель!

В отличие от городских, Даукантасу в сей момент времени был безразличен акт свершившегося кощунства. Пусть он твёрдо стоял на ногах, но тело его предательски дрожало на вдохе и выдохе, как после длительных и изнурительных походов. К стоптанным ботинкам, голенища которых оказались перевязаны шнурками, налипли колючки и комья болотной жижи. Полы его длинного плаща истрепались, обнажая пожелтевшую от потов сорочку.

Взгляд старика устремился в алтарь, где свершалось таинство, вовсе не из желания разделить радость праздника: гость как будто искал нечто, не нашёл и тут же скис. Руки его безвольно повисли вдоль тела, выпуская генерала, и тот, как бездуная кукла, упал на холодные плиты. На изрядно покрасневшем лице не дрогнул ни один мускул. Когда проктор попытался привести Даукантаса в чувство пощёчиной, то увидел в его глазах страх, в приоткрытых губах — непроизнесённый крик.

Служитель сжимал кусок мешковины, в которую укутал тело, возможно, одного из самых преданных сынов страны; генерал тяжело и сипло дышал, шипя в закусанную губу, чтобы не закричать во всю мощь грудной клетки, из которой торчал черенок кинжала.

Сколько они прошли — знал только Лес. Люди, окружившие неожиданных гостей, могли о том только подозревать. Паника улеглась и самые смелые принялись помогать генералу, поднимая его на ноги: до них никак не доходило, что жар и боль съели его сознание, а потому тело отказывалось повиноваться.

Осознав, что спину его больше не тяготит горячее прикосновение смерти, Даукантас сделал несколько шагов вглубь храма; он вытянул руки перед собой, как слепой, но так и не дотянулся до того, что хотел. Проктор взял старика за плечо и хорошенько потряс. Тогда несчастный ожил и, более того, вернул себе прежнюю манеру держаться:

— Панове! Мы не в состоянии просить у вас многого: вы были с нами столь гостеприимны, о чём Корона, я уверен, не забудет во век. Взгляните на нас сейчас! Нам снова нужна ваша помощь…

Присутствующие так удивились словам пана, что замолчали, раздумывая, чего от него ожидать. На Песковских дружно напала икота, которую проктор списывал на семейную ипохондрию. Удивлению не было предела.

***

Многие Лесные жители исчезли, едва наступил рассвет, но те немногие, что остались, шептали дурные предзнаменования, бросаясь в ноги своему Королю. Козьма отмахивался от них, покуда мог, но до его ушей всё равно долетали странные слова: «Фрио прислала вам дар». Принесённые ветром слова никак не покидали и старосту, который прокручивал детали неудавшейся помолвки и твердил, как дочь его подвела.

Единственным, кто согласился осмотреть Даукантаса и Каюмова, оказался Олег. Причина такого радушия скрывалась в желании сбежать от осуждающих разговор его новой Лесной семьи и обсуждения деревенскими его образа жизни; точную причину вынужденного затворничества знал только он сам и ни с кем ею делиться не планировал. А совесть болела...

Обоих путников уложили в гостевой спальне в доме Песковских; проктор на время переселился во флигель к своим подопечным. Евгений в глубине души знал, что уже не вернётся на прежнее место: слишком въелись в нос и задержались в мозгу запахи спирта и разложения. Однако, испытывая к генералу глубочайшее почтение, Кулагин считал своим долгом охранять раненного и часто по такому делу бывал в доме старосты.

Бывало, за Олегом увязывались Лесные жители: кто посмеяться, кто поучиться. В тот день дикарка Надежда смачивала руки своего наставника, пока тот бродил взглядом по телу больного и не закрывающимся его ранам. Руки врача дрожали от беспокойной ночи, но швы получались ровные, и Надежда на разный манер нахваливала своего учителя: даром что никто того не понимал.

— Если вы не против, я, пожалуй, не буду мешать работать… — предложил проктор, на что получил сухое «валяй». Когда он ушёл, Олег только покачал головой: виноваты в том похмелье поровну с усталостью. Обе напасти отступали при виде извлечённых из тела осколков. Кто–то хорошо подготовился, бил наверняка. И спасение Каюмова походило на чудо больше, чем ровные швы.