Кораблёвские Сказки

Акт III\50. Быки и олени

После очередного тяжёлого разговора в доме старосты Козьма вернулся в родные места. Родители встретили его с распростёртыми объятьями, как и брат. Калина же оттягивала момент их встречи, показательно удалившись в самый дальний угол длинного дома. Всем своим видом Хранительница показывала, насколько обижена на своего именитого соправителя.

В Лес тем временем нагрянули первые южные морозы, ударившие обухом по болящим и недужным: они стали жаловаться Королю на непреходящую боль и мучения, насылаемые предками. Козьма клал руки им на головы и повторял: «Лес вас слышит. Идите с миром». В очередной раз прошептав своё «заклинание», леший столкнулся с тем, что задержал взгляд на просящем; тот смотрел на Короля, даже не моргал, но, кажется, ни словечка не понял. Тогда Козьма, замяв неловкую паузу покашливанием, повторил на цалышвате. После этого радостный «исцелённый» отправился по делам, напоследок коснувшись ног своего Короля в знак крайнего уважения. Они, несчастные, уже привыкли, что тот ходит в ботинках; а сам Козьма так и не привык, что его ноги трогают с таким почтением.

Лесной Король сел на пороге дома и стал наблюдать за окружающими, подмечая про себя, что жизнь не кончилась, несмотря на камень вины, застывший под рёбрами. От раздумий его отвлекли голоса на поляне, куда не доставало солнце, но где кружились первые снежинки. Нет, не снежинки сбили юношу с толку, а дети:

— Сэ! — поздоровалась чумазая девочка.

— Сэ но! — ответил ей чумазый мальчик.

Приятели крепко обнялись и разбежались в разные стороны. Лес простирался от горизонта до горизонта, но для них он был что дом родной. Где уронил подстилку — там и кровать, где поженился — там и предки благословили. Дети не боялись потеряться — всё равно рано или поздно столкнутся со своими —, то есть «своей кровью», сэ бат. А если с чужими — те наверняка из маленькой деревни, а там все сэ зэ, то есть «друзья». Ну, пока не вырастешь. Потом понятно, что они сэ вуланар, то есть «те, кого надо сжечь».

Дети не боялись Леса и любили его той безусловной любовью, с какой младенцы ищут материнского прикосновения; каждая секунда на открытом пространстве вызывала у них панику, и с тяжёлым чувством предательства они шли рассказывать Королю, что на них, дескать, упал лучик света, а потому предки недовольны. Козьма поначалу старался вникнуть в такие переживания — со временем они стали неотъемлемой частью повседневности. Король клал руки и «прощал» свой Народ от имени Леса направо и налево, а Лес, в свою очередь, всё прощал ему; как ещё объяснить то, что за время царствования тот ни разу его не попрекнул? Ни виной, ни стыдом, ни горестью? Зато попрекнули люди из деревни...

Глядя на детей, Козьма вспомнил, как был таким же. Отец не мог дозваться его по полдня, а затем таскал за ухо вокруг долгого дома. Когда Пейрин отпускал сына, мать начинала пытку нотациями, мол, духи боятся шума. Король (тогда ещё будущий) знал, что её слова не более, чем вздор: иначе бы сами духи не шептали ему, когда разразится непогода, где пострадает существо и чем заболеют стада. Конечно, тогда всё было по–другому, вздыхал Лесной король — и людей было куда больше. Сейчас даже некому присмотреть за болеющими и страждущими! Хранительница велела детям поучиться у лекарей, так те со свойственной им непосредственностью увиливали от занятий доступными и недоступными способами. Что сказать — дети!..

Лесной народ всегда — одна большая семья.

Лесной народ теперь — здесь, всего под одной крышей.

Хотя, по правде говоря, крыш всё–таки две: в одной обитал Лесной король со своим Народом, а в другую складывали провизию и хворост — готовились к «настоящей» зиме. Козьма увиливал от всеобщих обязанностей, считая, что люди, пожившие в Лесу больше него, лучше знают, что им нужно. Он постоянно отлучался вместе со своим экими, объясняя это просто: кумы эким олгэн бут.

Козьма бы и дальше замыкался в своих размышлениях, если бы к нему вдруг не подошли родные — отец с матерью и Атанас. Они постояли на пороге молча, вычитывая духам присказки, чтобы те отпустили их; когда закончили, брат с отцом присели поближе к своему Королю, а вот мать осталась на передвижном кресле. Если уж она и хотела быть ближе к семье, то виду не подавала.

— Братишка, я сегодня столько интересного узнал! Представляешь, белые люди не на лошадях ездят, а на быках. Дико, да? Вот приспособились же! — глаза Атанаса горели желанием поделиться своим открытием; он залез в карман, затем в другой, и принялся искать нечто, так его восхитившее. Козьма знал, что брат хочет ему показать. Он видел, как тот утром строгал деревянных животных, расписывал им глиной рожки и копытца, а затем прятал поближе к сердцу, читая защитные заклинания. Одним из таких животных как раз был бычок.

— Готовишь дары невесте? Славно, славно, — закивал в знак поддержки Пейрин. Он хотел уже спросить, из какого она клана, как сын смутился и затараторил, не дослушав:

— О, отец, мать, Король! Если бы невесте! Девочке из деревни. Во время свадьбы подошла ко мне одна и спросила, умею ли я деревянные обереги делать. Ну, я и сказал: «Умею!». А она: «Умеешь бычков вырезать? Многоногих, толстозадых, с рожками». А я: «Конечно!» — поняв, что вся семья уставилась на него, а показать пока нечего, Атанас сильнее засмущался. — Но я не для себя. Для Маттея нашего.