Кораблёвские Сказки

Акт III\51. Досадно

В Столице тогда шёл крупный белый снег и лежали сугробы. Здесь, на юге, снег таял в воздухе, достигая земли и тут же превращаясь в лужи. Даукантас, стоя на пороге покинутой всеми церкви, наблюдал за природой, прислонившись к дверному косяку. Люди попрятались по домишкам, генерал лежал в своём импровизированном лазарете и лишь изредка надрывным тоном просил воды или звал жену; ему же, Даукантасу, нет места более ни в его, ни в чьей бы то ни было жизни. Старик давно раздумывал над тем, чтобы уйти: убежать и присоединиться к пиратам где–нибудь на Кайновых островах; или затеряться среди беженцев Южного предела; или уйти в дальнюю братскую обитель и замёрзнуть насмерть в ледяной пустыне, исхоженной праведниками.

Он ведь не такой, как они. Не праведник. И далеко не добряк.

Даукантас медленно откинул капюшон с тремя лучами, каждый из которых устремлён к небу и горизонту; на обратной стороне лучей вышиты глаза и капли, символизирующие, что Отец видит и оплакивает всех своих подопечных. Никаких чувств от ношения подобных изображений старик давно не испытывал, но на всякий случай осторожно сложил капюшон на ближайшую лавку, сел напротив и стал думать. Думы его бесполезно описывать: они состояли из сплошных сожалений — воспоминаний о бурной молодости, о разжаловании из армии, о первом сворованном ребёнке… Нет, со времён своей первой службы он никого не убивал. Он же и правда не убивал! Да, совсем никого! Просто продавал детей тем, кому они оказывались нужнее. Например, пану Вайло, чья жена вся извелась в борьбе против женского недуга; силенциариям Миколашу и Марине, не желавшим нарушать целибат; камер–фрейлине Сове…

Тут сердце его пропустило удар. Он не желал вспоминать позорную для себя историю, но совесть продолжала ныть в груди. Служитель медленно снял с себя увесистый медальон Вильгельмовой обители, которая так и не стала родной, и почувствовал ощутимое облегчение: словно никто более его не обличал. Вскоре камень из груди перестал рваться наружу и упал куда–то в пятки: всё–таки жизнь в обители по прошествии времени не казалась невыносимой. А может она и не была такой… или рассудок снова смазывает воспоминания, оставляя в них только патоку, способную утешить сердце?

На последнем собрании в доме старосты Даукантас сказал, что скоро уезжает. Очередная ложь. Куда? На коне до ближайшего пункта — двадцать дней пути! Ни одна местная кляча столько не протянет. Лучше ему будет просто уйти пешком и умереть… впрочем, откуда такие мысли? Желание жить затрепетало в нём с новой силой. Сняв наручи, украшенные именами экзархов, старик сел перед ними на колени. Вот и всё, подумал он. Больше ничто в нём не выдаёт служителя Отца.

Нет, постойте. Осталась ещё пряжка. Отстегнув её от ремня и перевязавшись по–крестьянски, Даукантас тупо уставился на знак плачущего глаза. Раскаяние! Главный символ Отца — раскаяние. Нет в мире такой силы, которая заставила бы человека каяться, злился про себя несчастный; уж сколько не пытайся искать совесть, так она продаётся направо и налево! Ничего не поделаешь!..

Даукантас хотел швырнуть пряжку куда подальше — и не смог; прижав её на несколько минут к груди и по привычке поцеловав стальной глаз, бывший служитель опустил его на скамейку рядом с остальными вещами. Теперь его ни здесь, ни где бы то ни было ничего не держало.

Старик подошёл к чаше, наполненной водой для омовений, и посмотрел на своё лицо: ну да, поседел сильнее, вот тут заплыл… Видимо, от хорошей жизни, как шептал внутренний голос.

Даукантас достал из ножен маленький нож, который держал для крайнего случая, и отрезал клок своих волос. Затем ещё один. Сбрил щетину. Теперь его едва ли узнают. Если, конечно, не найдётся свидетель…

Нож сам собой остановился у горла. Даукантас слегка надавил на дряблую кожу и почувствовал жжение, какое бывает от царапины. На ноже отпечатался красный след. Бывший служитель вогнал клинок немного сильнее, но тут же отдёрнул его: больно. Вот чего он всю жизнь боялся! Боли!.. Слабак.

— Я так и знал, что найду вас здесь, — послышался голос с улицы. Дверь заскрипела. Свидетелем малодушия Даукантаса — вот шутка! — стал проктор. — Вы как всегда в своём репертуаре: завалились на праздник в чём Отец позволил, а к отъезду готовитесь с полною внимательностью! Молодец, ничего не скажешь. Надо же! Я столько сказал, а вы всё молчите. Не извиняйтесь, я понимаю. В таком месте всегда хочется думать о высоком. Отец учил нас забывать обиды… — Кулагин прочистил горло, спрятав смущение. — Я не злюсь на вас. Отец бы хотел, чтобы мы простили друг друга.

— Вы за этим пришли? Рассказать мне, чего хочет Отец? — раздражённо спросил Даукантас, не оборачиваясь. На лице его застыла гримаса из раздражения и усталости.

— Нет, вовсе нет, — Евгений и сам расстроился, что не угадал тему их предполагаемого разговора. — Я договорился с Козьмой, чтобы он выдал вам оленя. Не самый удобный транспорт, но чем располагаем… Позвольте попросить вас, Даукантас, как праведного служителя: доставьте мои письма на ближайший почтамт. Туман войны улёгся. Если есть хотя бы крохотный шанс, что они дойдут… В общем, не злитесь. Это вредно для души.

Даукантас не успел ничего ответить, как проктор снова оставил его в одиночестве. Взглянув на себя в отражении на воде, служитель отметил, что его тело покрыто сетью зарубцевавшихся и свежих шрамов; никто не заметит одного свежего пореза. Старик спустился с алтаря, не задумываясь оделся и снова отошёл к воротам церкви.