Кораблёвские Сказки

Акт III\54. Неусвоенные уроки

Последние несколько недель тянулись мучительно и безрадостно: сначала в деревне закончилась еда, когда Козьма объявил, что Лесной народ отказывает в помощи — надежда. Чтобы поддержать своих воспитанниц, проктор организовал совместные утренние прошения к Отцу, на которых полагалось быть всем — и беседы, которые называл разговорами о важном. Немногие девочки действительно слушали, а тем более проникались его словами. Себастьянка так беспокоилась за названого отца, что находиться за стеной от него казалось ей невыносимой мукой — девочка с нетерпением ждала, когда же мука эта окончится. Оливиа считала празднословие признаком приближающихся тяжёлых времён и решила больше никогда не думать, будто хуже не станет (потому что тогда непременно становилось). Маргарита демонстративно доставала любовный роман и читала шёпотом, перебивая наставника. Проктор поначалу требовал безусловного послушания и тишины, но тело его быстро ослабело, как и голос. Вскоре он превратился в бледного призрака самого себя.

Если раньше девочки слушали его из уважения, то теперь — скорее из сострадания. Только Маргарита вскоре перестала его жалеть и продолжала свой бойкот. Пару раз Евгений звал её на помощь — она объявляла, что занята. Однажды протестующая заметила, что Кулагин стал ходить, опираясь на стены, и горделиво прошла мимо.

Сёстры решили, что Маргарита просто достаточно повзрослела, чтобы считаться проктору равной; маленькие стали тянуться к ней ещё сильнее, старшие же побаивались. Девушка, в свою очередь, оттачивала манеры, подражая героиням прочитанных романов, и предпочитала гордое одиночество. Нет, никто не увидит её слабость. И тем более её не увидит Кулагин.

Именно желание одиночества привело Маргариту в столовую тем злополучным днём. Она тихонько постучалась, предупреждая о своём присутствии, а затем вошла и заняла место ровно посередине залы. Уже начав чтение, девушка услышала тихонькое, но мучительное «вжик–вжик».

Первое время Маргарита старательно делала вид, что ничего не происходит, но когда стало понятно, что пытка стамеской не закончится, деликатно откашлялась, как бы намекая на свою грядущую просьбу. Ни кашель, ни его деликатность не впечатлили работающего, потому девушка вознамерилась выяснить, кто так нагло отвлекает её от столь важного дела, как чтение.

Вскоре Маргарита нашла источник звука: он прятался за дверью кладовой, примыкающей с одной стороны к столовой, а другой — к кухне. Предупредив о своём грядущем визите постукиванием, Маргарита распахнула дверь. Перед ней сидела, взгромоздившись на мешки, туго набитые мусором, Оливиа, и карманным ножичком строгала длинную палку.

— При всём уважении, сестра, не могла бы ты трудиться потише? Я пытаюсь читать, знаешь ли, — попросила Маргарита с некоторым пренебрежением: от того, что младшая столярничала, ей почему–то стало не по себе. Живо всплыли в голове картинки из учебников истории, описывающих охоту на ведьм. С другой стороны, девушка мысленно пересчитала возможные занозы — решив, что им несть числа, она передёрнула плечами от омерзения, как будто бы от холода.

— И тебе привет, — отозвалась Оливиа. — Уж извини, что труд тишины не любит.

— Ты говоришь, как они, — обводя рукой предполагаемую улицу, хмыкнула Маргарита. — Поручи кому–нибудь из своих Лесных подхалимов заняться… чем бы ты там не занималась. А сама найди более благородное увлечение, которое не будет мешать другим!

— Нет уж, — Оливиа сохраняла невозмутимое выражение. — Тогда я стану такой, как ты.

— Что плохого в том, чтобы стать умной и красивой?

— Ничего. Я же не сказала, что боюсь стать умной и красивой, — Оливиа хотела было добавить: «Ведь я уже умная», но смолчала. И не зря: на Маргарите и так лица не было, а после такого она бы, наверное, обмерла от культурного шока. — Давай не будем друг другу мешать. Просто отойди в какой–нибудь дальний угол и сделай вид, что ничего не происходит.

— Ты так шумишь!.. — старшая сестра топнула ножкой в тщательно напомаженных туфельках.

— Я извинилась, чего ещё ты от меня хочешь? Чтобы я ушла? Понимаю. Но я не уйду, — теперь терпение Оливии действительно подходило к концу.

— Почему бы тебе и не уйти? Сходи к проктору, например. У него теперь всегда тихо. Кто бы за ним поухаживал, пока Себастьянка носится с генералом как с писаной торбой!

— Тебе не нравится, что она ухаживает за раненым, я правильно поняла? — Оливиа не подняла взгляд на собеседницу, потому что знала: они могут наброситься друг на друга и ничем хорошим это не закончится.

— Мне вообще всё равно! И на него, и на неё, и на всех! — выпалила Маргарита. — Но за проктором всё–таки поухаживай!

— Сама иди поухаживай, коли такая умная. Видишь, я ему трость строгаю? А ты только и делаешь, что причитаешь. Помощи от тебя ноль. Может пора бы взять судьбу в свои руки? Попроси Матерь, она облегчит гнев в твоей душе… или что там Она обычно делает.

— Побольше уважения, юная панна. Не смей Матерь порочить! — Маргарита наморщила носик. — Мне есть о ком заботится и кроме проктора!

— О ком же? О себе? — слова Оливии разнеслись по кладовой, словно пощёчина. Взгляд Маргариты забегал. На несколько секунд лицо её из красивого вдруг стало совершенно уродливым; она поджала губы и снова превратилась в фарфоровую бездушную барышню. Оливиа нарушила молчание — гнев старшей сестры это не остановило. — Прости меня. Я не хотела тебя задеть. Но подарок на глазах у проктора тоже делать не буду…