Кораблёвские Сказки

Акт III\55. Чудесное исцеление

В комнате было темно — Даукантас плотно занавесил окна на случай, если генерал придёт в себя и ослепнет от яркого солнца. Впрочем, вероятность такого сценария, как он считал, близилась к нулю: вокруг бездыханного тела столпились плакальщицы, зовущие мученику смерть — на всякий случай, как утверждал пан Песковский.

Себастьянка выглядела среди них печально, как вдова. Девочка старалась проводить с генералом каждую минуту. Она просила Матерь и Отца, затем, по совету Козьмы, обратилась к неизвестным ей Лесным духам — но и они сообщали ей о чьей–то приближающейся смерти. Юная ведунья сразу подумала, что речь об её названом «папе», и заранее расстроилась. Тем не менее, она ухаживала за его телом, которое сложно было назвать живым: протирала раны, накладывала компрессы... Даже выучила сложные слова «кро–во–те–че–ни–е», «ге–ма–то–мы» и «при–пар–ки». Выполняла советы Козьмы, Олега и панны Марьяны по кругу. Ничего не менялось. Когда же она про себя допустила, что Песковский прав, отпевая ещё живого генерала, и тот скоро отправится к Прародителям, девочка спала сорок часов подряд. Когда она, мучаясь, заставила себя проснуться, то разучилась плакать.

Даукантас и Себастьянка сменяли друг друга у постели генерала. Обычно служитель молча заходил, садился на колени, читал короткое прошение Отцу и целовал сухую руку Каюмова. На плачущих вокруг он не обращал никакого внимания; они же, в свою очередь, внимательно наблюдали за тем, что делает жрец Отца, и негласно учились у него тому, что называли ритуалами.

Вокруг кровати лежала всякая ерунда: подвески, ленты, камешки, стеклянные шарики, сшитые куклы… всё то, что приходило к Себастьянке во сне, и о чём она спрашивала у Козьмы. Духи, о которых рассказывал ей Лесной король, никак не помогали. Никто не помогал — и ничего не помогало.

Огоньки свеч плясали, хотя никакого ветра в комнате не было. Когда приходил Даукантас, он прогонял плакальщиц, открывал окна и двери, чтобы проветрить. Гарь, говорил он, генералу точно не понравится. Себастьянка, чем дольше находилась рядом с раненым и меньше — с сёстрами, не обращала на эти слова никакого внимания. Она часто начинала беседу, роняя слова как бы невпопад. Например:

— Создательницы не существует.

Старик настолько удивился, услышав подобные слова от восьмилетки, что улыбка сама собой осветила его лицо. Ага, думал он, как ты заговорила. Но привычный насмешливый тон сменился неожиданными для самого служителя словами:

— Разочаровываться в твои годы — не к добру это, молодая панна…

— Мне всё равно, что вы скажите. Создательница ему не помогает. Она не слышит. Значит, её нет, — сказала девочка. — Матерь и Отец глухи к нам… Вот пусть кто угодно придёт, хоть сам Лес — лишь бы папа жил! Всё, что вы хотите сказать, пан, совершенно неважно. И то, что делаете — тоже. Хоть замолитесь!.. да я сама замолилась!.. Не слышат.

— Как скажешь. Ты же умнее меня. Умнее всех. Вот и продолжай умничать, — старик смочил руки в воде, оставленной на тумбочке, и смочил ноги и руки генерала. Себастьянка развернулась на каблуках и вышла из комнаты.

Как же ей стало вдруг обидно!.. Вроде назвали умной, а вроде унизили. Да какая она умная! В свои–то годы! Ан–нет, пан кого угодно умным не назовёт. Да и додумалась она до такого, что глупый и не придумает! Все верят в Отца и Мать, а она не будет! Вот принципиально перестанет. Они ей не помогают. Значит, не верить в них — дело чести!

Побродив немного по дому, заглянув к сёстрам, Себастьянка не смогла найти ответ на то, почему же сердце её так тяжело; она вернулась к генералу и Даукантасу и присела на краешек кровати больного. Плакальщицы бы назвали такое поведение юной панны плохой приметой — она того и добивалась.

Двое сидели некоторое время в тишине. Удостоверившись, что сердце генерала бьётся, Даукантас на всякий случай прощупал собственный пульс.

— Не беспокойтесь, — показательно зевнула Себастьянка. — Духи Леса расскажут, когда придёт ваш час. Просто слушайте.

— Ты отыскала другой авторитет. Такой скорости мышления можно только позавидовать, — служитель присел рядом с ней. Кровать жалобно скрипнула и прогнулась. — Когда–то я тоже… утратил веру. Казалось, что ни Мать, ни Отец не слышат мои прошения…

— Врёшь! То есть врёте! Вы же Отцовский посланник!.. Как можете лгать!

Себастьянка заглянула в глаза старика. То искреннее, что отразилось в них, снова сменилось озлоблением, а потом и безразличием. Девочка закрыла рот руками и прошептала свои извинения, которые явно не тронули сердце посланца.

Пан поклонился. Его начинали пугать перемены в девочке с двумя рыжими косичками и горящими веснушками, которую он когда–то знал совсем юной, интересной особой со страстью к приключениям. Сейчас она скорее напоминала ему огонь, накрытый стеклянной крышкой. Такую крышку легко разбить.

— Всё это, — старик обвёл руками обереги, вернее, кучу мусора на кровати, — бесполезно, малыш. Проси Матерь и Отца — может, они тебя всё же услышат… Чудеса происходят не тогда, когда мы их зовём, а тогда, когда необходимы больше всего.

— Не верю, — помотала головой Себастьянка. — Опять врёте! Мне Лес сказал, что вы много врёте!