Кораблёвские Сказки

Акт III\61. Не успел

Калина стала первой в истории Хранительницей, пожелавшей соорудить себе трон прямо в центре капища; она гордо воссела на нём, наблюдая за копошащимися соплеменниками. Те старались не шуметь, а если кто — попусти Лес! — чихнул или по–иному зазнавался, так клал десять поклонов до самой земли. И Калину это устраивало.

Перед гаданиями Хранительница велела всем молчать; хотя Лесу нравился хор вопрошающих, Калина наслаждалась собственным голосом и воспринимала попытку вмешаться в её разговор со своим божком как покушение на власть. Подобное каралось плетьми. А ещё пытками. Или даже изгнанием.

Для серолицего не было ничего страшнее изгнания. По пальцам одной руки можно пересчитать героев легенд, кому удавалось выстоять в одиночку против сил природы, Леса и ненависти соплеменников; редкие изгнанники, нёсшие в себе проклятье, возвращались в родные племена, но никто уже с ними не здоровался и не желал иметь никаких дел. Многие давали обет молчания и жили как бесплотные тени рядом с теми, кого когда–то знали и любили: больше их никто не знал и не любил.

Калина часто изгоняла неугодных. Только за последние десять лунных циклов она «очистила» племя от двух воров и трёх авгуров. Авгуры эти принесли в жертву ворон и увидели недоброе — и Калина пришла в ярость: как посмели эти немощные считать, что Лес благоволит им? Как отважились не взять её благословения на гадание? Почему решились поверить в придуманные ими же сказки? Изгнать! Изгнать! Изгнать!

Отец просил Калину сжалиться и выслушать несчастных. Она была неумолима: «Скорее Лес расползётся по обе стороны горизонта, чем я поверю одному из них».

Айли, авгур и вождь иного Народа, привёл своих оленей в дар Хранительнице, а сам как поклонился, так и не разогнулся — боялся; он ползал перед долгим домом, пока Хранительница не заскучала от рассказов соплеменников и не велела впустить его. Его, Айли!.. Как какого белолицего раба или шута! Правда была на стороне большинства, а большинство благоговело перед Калиной, и Айли не нарушил традиции, смиряя свой гнев.

Первую жертву принесли соседские кланы. Перед Хранительницей лежал желтоголовый королёк. Маленький такой, прирезанный в том возрасте, когда птенцы едва учатся летать. Здесь всё ясно, сказала себе Калина: к переменам. Хотя каким? Переменам чего? Она спросила Лес, но тот не ответил ей. Тогда Хранительница взглянула на вторую жертву: соечку, уместившуюся в одной её ладони. Калина поднесла тельце к лицу и лизнула горьковатую кровь. Запах ей показался отвратительным: уж слишком долго готовилась жертва! Чу! Ничего не значит.

Тогда Лесная провидица обратилась к последней жертве, принесённой охотником их клана — сове. Несмотря на стрелу, торчащую из груди большой птицы, её открытые глаза смотрели куда–то в пустоту, а вся поза выражала утраченное величие. Да, думала Хранительница, хороший трофей. Она кончиками пальцев коснулась оперения стрелы, а затем схватилась за древко. Вытянуть стрелу нелегко, но у Калины получилось.

Лес продолжал хранить молчание. Хранительницу это раздражало настолько, что глаза сами собой стали искать в среде соплеменников Козьму. Уж кто–кто, а братец её хорошо читает будущее! Слышит даже тогда, когда не слышит никто; и видит, и чувствует…

Калина сжала древко стрелы так, что она разломилась надвое. Да, пожалуй, ей не стоило думать об их Короле в такой ответственный момент, но мысли о нём сами собой лезли в голову и отвлекали от знаков. Впрочем, каких?.. Как же их различить?

Много лет назад Пейрин Сильный, тогда ещё Лесной король, отвёл Козьму в Лес — а вернулся совсем один. Калина так беспокоилась за брата, что не ела и не пила несколько дней. Родители же молчали, вымаливая у духов, чтобы их сын достойно прошёл испытания. Стало понятно: он не просто пропал, его увели с некой целью, которую от неё, Калины, скрывали. Это оскорбляло маленькую королевну. Тогда мать уже предрекла ей будущее Хранительницы, но даже обещание всеобщей любви не закрыло в сердце столь большую дыру.

Калина не находила себе места: она бегала вокруг долгого дома, заглядывая в каждый уголок в надежде, что Козьма появится неподалёку, позовёт её в игру и объявит, будто всё — шутка; но шутка затягивалась.

Днём Калина чувствовала, что брат где–то в Лесу, а ночью — что совсем рядышком. Стоило открыть глаза, как образ его рассеивался на множество маленьких пушинок, летающих в воздухе, и превращался в сам свет.

Родительское молчание прервалось с болезнью матери: она захворала и сдалась, за что отец перестал разговаривать и с ней, стараясь «перемолчать» обиду за нарушенные перед духами обеты. Едва он снова заговорил, как Калина стала выпытывать: что же с её братом? Где он? Почему не заходит домой?..

«Он скоро вернётся. Может, пройдёт два цикла или три… — видя слёзы дочери, Пейрин смягчался. — А может уже завтра. Потерпи немного, оленёнок». Калина кивнула и пообещала ждать столько, сколько придётся.

С каждым месяцем обещание её истончалось, а спустя цикл вовсе забылось. Жизнь, казалось бы, стала налаживаться, как вдруг случилось первое видение: точно так, как рассказывал ей отец, в назначенный час маленькая Хранительница почувствовала прилив тепла в груди, а затем и по всему телу. С непривычки Калина обхватила себя руками и закричала; когда боль отступила, она ощутила себя маленькой частичкой в мире, пропитанном болью, и вся сжалась. Понабежали матроны и укрыли её несколькими плотными одеялами, чтобы мужчины не видели. Калина не помнила, как прошёл тот день, и потребовалось несколько лунных циклов, чтобы тоска превратилась в предчувствие, каждый сон — в вещий, а слово — в приказ. Теперь её слушали с замиранием сердца, так, как хотелось самой Калине.