Кораблёвские Сказки

Акт III\56. Отъезд

Конечно, праздники пошли совсем не те, что раньше: даже новость о чудесном исцелении генерала не заставила деревенских забыть о голоде, и улыбки на их лицах выглядели душными и натянутыми. Генерал стал для них чужаком, обузой. А он, как заметил Стриж, и был им чужим: приехал, побряцал медалями — и появился со странными ранами на груди. Словно и резали его, но странно: кому понадобилось такую ровную дырку делать и каким инструментом.

Вопросы эти мучили всё же одного Стрижа; остальных же мучил запах разбавленной настойки, разлитой из одной бутылки на всех, и вина перед проктором, что сидел, опираясь на трость, в углу. Не смогли они его принять достойно, девочек его не уберегли. Какое уж тут знаменитое Лесное гостеприимство.

За праздничным столом Даукантас не выпил ни грамма, но гости того не заметили. Во всеобщей суматохе пусть краткого, но долгожданного веселья никто не заметил исчезновения старика, кроме старосты: тот всё ещё помнил их недавние разговоры и таил злобу за случившееся. Чего это он не спустился переговорничать? Возгордился, что ли, своим столичным происхождением?

Иными словами, за столом собрались все, но каждый был погружён в свои тяжёлые мысли. Настоящего праздника не получалось.

***

Козьма объявил, что Лесной народ не станет помогать «белолицым», но по просьбе проктора привёл из Лесу лучшего оленя: статного, с золотыми рожками и послушным норовом. Даукантас, подгадав момент нетрезвости старосты, попросил самую лучшую упряжь. Пан Песковский счёл это безумием трезвого человека — и на всё согласился: с утра, скрепя сердце и скрипя зубами, он приказал конюхам провести ревизию в конюшнях, чтобы оленя запрячь. Особенно Песковскому стало обидно, что злиться приходилось на одного жалкого старика, а вот на проктора и Лесного короля как–то не получалось.

Получив желаемое, Даукантас перестал разговаривать с окружающими и сосредоточился на предстоящем путешествии. Он выторговал несколько больших сумок у Стрижа, не желая уточнить, где он такие замечательные сумки–то нашёл; попросил у Златы платок, чтобы согреваться вечерами, а у Итака забрал настойку. Последнее староста не только одобрил, но ещё и благословил «во имя Леса»; поймав уставший взгляд проктора, на всякий случай прибавил: «и нашего, кхм, Отца».

Хотя Даукантас и не объявлял, когда желает отправиться, все деревенские и так знали: на рассвете следующего дня. Они приходили в конюшню, где старик ходил, разговаривая подчас с самим собой или промурлыкивая эпиграмму на Отца, и прощались с ним. Тогда путник в лучшем случае подчёркнуто отстранённо благодарил, в случае же худшем, то есть в задумчивости, желал «такой же доброй дороги» и возвращался к своим делам. Он выглядел очень воодушевлённым готовящейся поездкой, пусть и молчал о том. Только Евгений знал, как служителю не терпится покинуть надоевшие лица и вернуться к тому, что он звал цивилизацией.

— Пусть Отец укажет вам путь, — послышались добрые слова. Даукантас бросил торопливое «взаимно, взаимно», но, поняв, что от него не отвяжутся, обернулся, чтобы проверить, кто потревожил его. Напротив света восходящего солнца стояли Маргарита и Себастьянка.

— Я теперь знаю ваш самый главный секрет, а вы знаете мой, — сказала младшая девочка с большим воодушевлением. Даукантас несколько секунд смотрел на неё, не в силах понять, о каком секрете идёт речь, но руки его сами собой превратились в кулаки. — Что я в Создательницу не верю!

— Вы только осторожнее. У вашего наставника доброе, но слабое сердце, — подыграл старик. — Берегите его, панны. Да поддержит вас Отец, который, как и вы, Немощное Дитя.

Из столовой послышалось, что проктор подавился. Себастьянка спрятала улыбку за сложенными ладошками; затем покрутилась и зашла то с одной стороны, то с другой. Ей никак не доставало сил начать разговор.

Маргарита тоже не спешила: она стояла рядышком, комкая в руках вышитый платочек. Он едва–едва не выскальзывал из её холодных, как у статуи, пальцев. Взгляд старшая из сестёр отвела куда–то в сторону, словно желая как можно скорее покончить с затянувшейся неловкостью.

— Идите да веселитесь, панны. Нечего вам здесь делать, — несмотря на вежливость, Даукантас не горел ни вежливостью, ни терпением, чтобы продолжать беседу. Он заметил, что Себастьянка тычет в оленя пальцем, словно проверяя, настоящий ли он; когда девочка поняла, что её заметили, то широко улыбнулась. — Ты наверняка ждёшь ещё одного моего секрета. Что же, дай–ка подумать… — Даукантас почесал подбородок, как будто раздумывая над сложной логической загадкой. Он видел перед собой пару сияющих глаз и не мог устоять. — Боюсь, тебе он не понравится. Только если ты обещаешь никому не рассказывать... — девочка закивала, раскрыв рот от любопытства. — Детей я терпеть не могу.

Себастьянка ахнула. Чтобы показать степень своего удивления и любопытства, она потянула косички и прикусила одну из них зубами. «Я никому не скажу», читалось на её лице. Явно ошарашенная таким ответом на серьёзный вопрос, младшая сестра побежала к дому, пару раз обернувшись, чтобы посмотреть на лучезарную улыбку старика, к которому так привыкла. На глазах её даже выступили слёзы: так обидно стало от шутки!.. всё, не будет она больше его благодарить! Никогда!