Кораблёвские Сказки

Акт III\57. Промах

Быть Лесным королём — значит беспрекословно подчиняться воле Леса. Если он отказывается говорить — выяснить, почему молчит. Шла вторая неделя бесплодных скитаний Козьмы: ни одна веточка за это время не шелохнулась, ни одной птицы не пролетело в ясном небе, ни одной тучи не родилось. Зима приближалась. Прятались животные — все, кроме людей.

Дождь застал Козьму в длинном доме. Пришлось остаться на ночлег со своим народом. Как назло, в тот вечер у Лесного короля чрезвычайно сильно заболела голова. Поначалу он отказывался от ритуалов, что предлагала Калина, но затем, не выдержав спазмов под сводом черепа, согласился. Сестра помазала его голову цветной глиной, пропела Песнь Леса и, поцеловав в макушку, уложила его голову к себе на колени. Он почувствовал её тепло, словно материнское, и прижался посильнее. Только тогда сон посетил Лесного короля.

Как ни старались матери племени задабривать боль песнями, она лишь разрасталась: вскоре из одного виска она распространилась в другой, затем в затылок и отдалась в шею. Когда же глаза Козьмы стали слезиться от света, он понял, что слушать завывания, в иной ситуации кажущиеся песнями, стало совсем невыносимо — и решил уйти подальше ото всех в надежде, что одиночество излечит боль. Утренний свет, хоть и по–зимнему тусклый, продолжал резать глаза, а запах сырой земли поровну пробуждал аппетит и тошноту. «Так продолжаться не может», решил про себя Козьма и, опёршись ближайшее дерево, прислонился к нему лбом, стараясь надавить на голову как можно сильнее: так боль вроде бы концентрировалась в одном месте, не разбегаясь импульсами по всему телу.

Олег бы сказал, что это мигрень. Козьма же понимал, что Лес наконец позвал его — и хочет сказать нечто важное.

Воздух разрезал пронзительный свист — и рокот разлетающихся птиц, прежде как ни в чём ни бывало зимовавших неподалёку. Чёрные, серые, красные птицы со временем превратились в точки на небе, подсказывающие путь, подобно звёздам в ночи. Козьма пошёл в Лес, отдаляясь от своих сородичей, и навстречу ему выходили олени и волки: они не обращали никакого внимания друг на друга, а сразу устремлялись прочь. Лишь один волк остановился: то Шарик, прибившийся к стае, чтобы принести пропитание своему хозяину Олегу. Он остановился рядом с Козьмой и стал лизать ему руки.

Никто не знает, сколько они так простояли, прежде чем Лесной король осознал: боль нарастает и зовёт в путь. Он отпустил Шарика, безмолвно приказав волчице вернуться в избу, и та его послушалась. После этого сердце Козьмы сделало несколько сильных ударов — как будто упало в пятки: кожу прошил ледяной пот, а в душе зародилось чувство… напоминающее страх потери.

Спустя несколько километров, пройденных в полном одиночестве, Козьма вдруг остановился. Потеря стала ощущаться на физическом уровне, как опухоль, разрастающееся в груди и мигрирующая выше, к источнику боли. Боль к тому моменту становилась совершенно невыносимый. Лесной король завыл, не смея больше терпеть. Он ещё не вполне осознавал, что именно потерял, но чувствовал, как уходит из–под ног мир, кружится Лес и белеет над головой небо, а затем краснеет, чернеет и совершенно исчезает. Тело его согнулось пополам, а рука сама собой приникла к месту пульсации на лице. Когда же несчастный смог посмотреть на свою руку, то понял, что сжимает кусочек мяса, который ещё несколько секунд, а может минут или часов назад являлся его собственным ухом.

Лес снова заплакал, и у Козьмы сильно закружилась голова. Единственная мысль, одолевшая даже боль, звучала так: «Отец–Лес, пусть всё закончится». В воздухе снова просвистело что–то — и Король упал на живот, кутаясь в оленью шкуру и молясь всем духам этого места, чтобы его не нашли, не заметили. Почему–то он сразу понял, что происходит.

Козьма крепко зажмурился и стал глубоко и сипло дышать. Он скорее почувствовал, чем увидел, как к нему подошли несколько человек. Один сказал остальным:

— Вам стоило подумать, прежде чем стрелять. Теперь он сдохнет, а стерва опять начнёт возмущаться. Оставьте его.

Люди ушли. Шаги Лес воспринял на свой счёт. Земля зашуршала. Завыл ветер. Небо затянулось густыми тучами, путая время суток. В небе появились птицы: они смотрели, как Король пытается встать, но спотыкается о своё тело и скользит на собственной крови. Крылатые посланники не верили своим глазам: Король сражён!.. Своим криком они звали Лесных жителей, звали ветер и дождь, звали Богов — те долго раздумывали над ответом. Козьма приказал птицам:

— Летите к Народу. Скажите, что пора уходить. Чу!

Птицы разлетелись с шумом, подобным раскату грома. Гром сопутствовал им, но у Короля не осталось времени ждать: он поднялся, как мог, и побрёл туда, где плач раздавался громче всего. Остальным Козьма велел молчать. И Лес, привыкший отдавать приказы, послушался его.

Отталкиваясь от стволов деревьев, Лесной король побрёл, сам не зная куда — в голове стоял звон, шум, гам. Раненный и скованный страхом, он совершенно не понимал, куда ведёт тропа — и в то же самое время верил, что Лес своего защитника не бросит. Даже если тот подвёл.

Когда к рукам вернулась чувствительность, Козьма как бы между делом ощупал рельеф лица. Лоб, впадина, глаз… он попытался моргнуть, но один глаз как будто отказывался закрываться. Кое–как, ногтями, Лесной король снял со щеки прилипший кусок кожи, оторвал и выбросил. Боль не усилилась, зато страх сменился отчаянием.