Кораблёвские Сказки

Акт III \ 62. Пока валится Лес

Храм снова остался предоставлен сам себе: местные забыли о необходимости возносить прошения Матери и Отцу, а голод казался им выражением крайней несправедливости с их стороны. После отъезда Даукантаса даже беженцы, которых день ото дня становилось больше, засомневались в необходимости блюсти видимость приличий и кланяться треснувшему алтарю.

Только проктор иногда заходил передать свои тёплые слова благодарности Отцу. За что? За жизнь, которую у него никто не отнял. За то, что воспитанницы здоровы. За добрых людей вокруг.

Евгений до последнего не снимал праздничных украшений, которые благовествовали о наступлении зимы; когда же всё пожухло и само собой испортилось, то он без ропота расчистил алтарь и поухаживал за строением.

Однажды кто–то оставил кровавый след на алтаре — местные уверяли, что это плохой знак. Проктор же просил Матерь несколько часов, припадая лбом к холодному каменному полу в попытке понять, действительно ли это так — но не понял.

Из сострадания к наставнику девочки приходили, чтобы передать Матери в дар засохшие цветы или хлебные крошки. Наставник дожидался, пока все уйдут, и сметал их в специальный мешочек. Цветы раздавал проходящим паннам, еду возвращал на стол. Мариша предположила, будто бы сам Отец спускает им еду за усердные просьбы, и другие девочки ей почти поверили; проктор тогда промолчал, но тем же вечером принялся отмаливать своё отчаяние.

Евгений пару раз замечал тень около храма — то была Маргарита. Она вычитывала Песнь Матери, прислонившись лбом к расколотому витражу, изображающему ноги Создательницы. Девушка стояла с той стороны, где обычно не ходили, и вряд ли кто–то (кроме проктора) мог заметить просящую. Когда же Маргарита поняла, что про её истинные мотивы стало известно, то сделала книксен наставнику и, подобрав подол платья, быстрым шагом направилась прочь.

Больше она у храма не появлялась.

***

«Сохрани, Отец, о Немощное Дитя, и приумножь сострадание дочери своей Маргариты; забери скорби, Матерь, и отомсти за них, чтобы спасти её добрую душу», — окончив прошение, проктор коснулся лбом подножия алтаря; он несколько раз воззвал к Прародителям, прежде чем почуял неладное.

Двери храма отворились, однако никто не вошёл. Пан Песковский, потревоживший чуткую тишину, остался на пороге, не в силах переступить черту инославной обители, которая теперь казалась ему совсем чужой. Он озирался недоверчиво, как бы раздумывая, что ему делать с надоевшим зданием. Затем, зацепившись взглядом за проктора, переключил всю немилость на него:

— Евгений! Утихомирь свою шельму! Баламутит! Ну, будет с неё!..

Несколько поколебавшись, наставник покраснел лицом — то ли от стыда, то ли от гнева. Староста, недовольно пыхтя, удалился. Юноша последовал за ним на главную площадь, где уже собрались девочки и деревенские дети. Единственной взрослой здесь оказалась Злата: она прикрывала собой маленькую Таню от гнева Маргариты, которая, вся красная от негодования, тыкала изящным пальчиком в малышку:

— Да как ты посмела так со мной разговаривать!.. Как можно!.. Никакого уважения к старшим! Признавайся: зачем такое сказала? Что за вздор! Настоящий вздор!

Злата тихо приговаривала, чтобы Таня вела себя потише — в ответ малышка лишь больше заходилась рыданиями от выдвинутых обвинений. Хотя проктор и не понимал, в чём конфликт девочек, он решительно встал между ними, расставив руки в стороны. Трость выскользнула из его пальцев и тело на мгновение потеряло равновесие. Голод продолжал валить с ног.

— Достаточно! Всем разойтись. Кроме вас двоих. И вас, дорогая панна Злата, если время позволяет. Мне нужно узнать, что случилось… Чтобы рассудить...

Евгений коснулся висков дрожащими пальцами. У него сильно закружилась голова.

— При должном уважении, проктор, не в вашем праве никого судить. Что в вашем праве — не допускать возникновение бреда в головах собственных воспитанниц. Извольте заниматься своими прямыми обязанностями. Не впутывайте в наше дело местных: как вы знаете, по закону… — Маргарита вдруг поняла, что заговорилась, не зная, как закончить речь. — По закону... По... закону...

Девочки разошлись, как и велел им наставник. Несколько старших обернулись на Маргариту, оглядев её с ног до головы со странным чувством понимания, другие же кинулись подальше от назревшего конфликта.

— Ты упрекаешь Татьяну в том, что она не права, сама теряя при этом субординацию. Послушай себя, Маргарита! — Евгений нагнулся, чтобы поднять с земли палку, и упал на руки. Панна Злата помогла товарищу подняться, Танечка кинулась неосознанно мешать. Когда проктор уже стоял на ногах, Маргариты и след простыл. Ему оставалось только спросить у окружающих, что случилось.

— Она сама не своя. Бедняжка… — покачала головой Злата. — Ты, Евгений, не серчай на неё: вижу, нелегко ей переживать происходящее… Голод, видимо, помутил её рассудок…

— Не в голоде дело! Она со своей Столицей с ума сошла, — влезла в разговор Таня, даваясь под руку наставнику. — Сказала я, что книжка её фуфло. Так она как налетела!.. А книжка-то, пан, какая-то любовная, — малышка покраснела. Злата вместе с ней. Только проктор побледнел.