Кораблёвские Сказки

Акт III\64. Переселение

Ещё не погасли звёзды, как из Лесу повалили тени. Деревенские высыпали на улицу, на всякий случай вооружившись всем, чем могли, наблюдая за стремительно разрастающейся человеческой массой на горизонте.

Лесные жители бежали со своей малой родины: тащили за руки и ноги отстающих, поили кровью своей землю и умоляли звёзды, чтобы те не угасали, пока не закончится их путешествие.

Козьма, что вернулся незадолго до Народа, вышел в центр деревни. Он взял кастрюлю и постучал по ней деревянной ложкой. От шума проснулся даже Стриж — а ведь, если Песковскому не изменил календарь, была не среда.

Лесные люди толкались с деревенскими. Прежде брезгливые женщины и мужчины помогали своим человеческим собратьям, связанные общим горем, словно крепкой верёвкой, и тащили несчастных кто в свои дома, кто в импровизированный лазарет Златы. Раненые дезертиры с презрением и завистью смотрели на дикарей.

— Отныне, — заявил Козьма. — Мы будем сражаться вместе. Как один народ. Одна кровь. Против одной беды. Одного захватчика.

Не было никого, кто высказался бы против. Чумазые Лесные жители теперь бок о бок встали с деревенскими, прося духом о всеобщем благополучии, перевязывали одни и те же раны, не брезговали пить и есть с одного стола. Теперь людей не могла разделить такая мелочь, как языковой барьер, ведь они обсуждали одно и то же.

Человек так устроен, пояснял Каюмов девочкам — кровь, страдание и смерть понимает, невзирая на разные языки.

Генерал сидел на крыльце дома, опираясь на трость, что вежливо одолжил ему Евгений. Вокруг толпились малышки, что желали услышать у генерала истории с фронта (желательно — о любви). Старшие воспитанницы смиренно ждали своей очереди расспросить про далёкие страны и мистические происшествия, заинтригованные рассказами пана Даукантаса. Когда звучало имя старика, Каюмов поднимал глаза к небу, прося Отца укрепить его друга во всех начинаниях.

— Я помню этого... мальчишкой... совсем юнцом… — вздохнул Песковский. — Мальчик наш так вырос…

В руках старосты лежал надушенный лист бумаги. Содержимое записки, выведенное педантичной женской рукой, едва удалось разобрать из-за того, что Лесной посланец скомкал и испачкал конверт. Послание было такое: «Панове! Империя соболезнует вам по поводу гибели Пейрина Сильного, свершившейся при исполнении им возложенных вами сакральных обязанностей. В силу вышеупомянутого факта, Она не собирается привлекать к ответственности его сына и наследника — Косиаса Яниновича. Прошу принять за добрый знак мои прошения к Матери за душу несчастного — ревнительница веры Анастасия Сова».

Лизочек прежде предлагала сжечь письмо. Песковский мял его в руке, раздумывая, как поступить.

— Рано ещё... Пригодится... — староста усмехнулся, и в этот момент поднявшийся ветер вырвал бумагу из его дрожащих пальцев. Сначала лист повторно угодил в грязь. Затем, роняя мелкие брызги на поседевшую от инея землю, унёсся далеко прочь. — Ну его... Ну... их всех...

Каролёк подошёл к отцу. За прошедшие несколько месяцев сын почти сравнялся с ним по росту, и теперь они выглядели точно как копии: та, что ещё не растеряла задора молодости, и нагруженная проблемами времён. Положив руку на плечо родителя, Каролёк постарался его приободрить.

— Мы живём в тяжёлое время, папа...

К ним подошла и Лизочек.

— «Мы» — это правильно. «Мы» — значит, вместе. Не всё потеряно, — убеждала мать семейства. — Пойдёмте в дом. Нас уже ожидают.

— А генерал? — тихо спросил Каролёк, не желая привлекать внимание обсуждаемого.

— Пусть наслаждается жизнью... пока может... — Песковский достал шёлковый платочек, омрачённый чьей–то кровью, и вытер выступивший на лбу пот. Он ещё несколько мгновений наблюдал за тем, как Каюмов, улыбаясь, катал подбежавших детишек на коленях, приговаривая: «Мы помчимся на оленях утром ранним...».

Вид человека, который не поддавался всеобщей тоске и панике, вызывал у пана Песковского малознакомое чувство, давившее его изнутри. Он чувствовал себя уничтоженным событиями последних дней и не мог поверить, что генерал, наглец этакий, отказывается носить скорбную маску. И девчонки эти... Ух! Будь он проктором над ними — по струнке бы ходили, да так, что Лесные духи плакали от их кислых лиц!..

Впрочем, в доме Песковских уже заждались хозяина. Лизочек нарезала пирог, никому не сказав, что добавила для объёма размоченные кожи. Все понимали это без слов. И улыбались. Улыбались...

— Смотрите, — засмеялась Себастьянка, — смотрите же! Олени!

Лесные жители, едва вступившие на путь изучения общего языка — и те поняли, о чём речь. Они повернули головы в сторону Леса и не поверили своим глазам: там стояли несколько оленят, настороженно поднявших головы на людей. Когда Себастьянка кинулась к животным, они скрылись в Лесу.

Наконец–то деревня заполнилась смехом.