Кораблёвские Сказки

Акт III\71. Большое путешествия

Одним утром на улице столпились и белые, и серые, и свои, и чужие, чтобы узнать от проктора, что их жизнь изменится навсегда — автобус готов принимать первых пассажиров. Если Лесной народ воспринял новость с ужасом, забившись в здание бывшего храма и прося своего покровителя, чтобы он стёр им память о гремящем и ревущем куске железа, то среди деревенских поднялся шум — слишком много оказалось желающих уехать.

Пока Евгений прорывался сквозь толпу, пытаясь вернуться во флигель и допить остывший чай, находчивый Стриж прицепил к автобусу прицеп. С долей скепсиса за всем этим наблюдали дезертиры, больные и раненые, а также генерал. За спиной у них, в центре залы златиного особняка, не переставал стучать телеграф.

Когда проктор вернулся, прицепов стало десять.

— Вы что!.. Да как!.. Почему!.. — чем дольше водитель подбирал слова, тем хуже становилось. Люди вокруг выли, чтоб он взял их с собой, а не их — так хотя бы малых детей. Проктор, перебирая в голове номера приказов, никак не мог понять, входит в его обязанность эвакуация гражданских или не входит. Наверняка он мог сказать только то, что ему надо подумать ещё.

Чета Песковских тоже думала над событиями грядущих дней. Пан с пани не разделяли радости воспитанниц, что стояли рядом с ними на крыльце, пожимая друг другу руки и обнимаясь; по такому деликатному вопросу староста оказался ближе к Лесным, чем к своим.

— Не уедем мы, нет–съ... Зря Женёк соблазняет народец... — убеждал он себя. Лизочек, поправив шаль, хмыкнула. Она разделяла позицию мужа, но было кое–что, волнующее её сильнее собственных убеждений — вернее, кое-кто, а именно пан Итак, что прорывался к проктору. Староста же продолжал размышлять. — Мать–Земля нас прокормит...

— Или вы её, — подчёркнуто недовольно заявила Елена. — Когда, маменька, Женя уезжает?

— Тише, девка!.. — вспылил было отец семейства, как мать перехватила инициативу:

— Кто тебе сказал, что он возьмёт нас с собой?

Эти слова угнетающе подействовали на Елену. Панночка крепко задумалась, не зная, что ответить.

За неимением других недостатков, пан Песковский обещал духам, что похудеет, если автобус–таки не заведётся, и в следующую неделю не брал ни крошки — лежал в спальне и причитал, что наказан своими детьми. Каролёк не отходил от постели отца — читал ему Лесную Песнь сначала на общем языке, затем на Лесном. Точнее, учился считать, понимать карты, а также писать, вести учёт и переговоры.

— Тебя изберут… — сказал староста, преодолевая дрёму, естественную для изнурённого голодом организма. Из наливной виноградины пан за короткое время превратился в изюм: его лицо покрыли глубокие морщины, за которыми едва различалось прежнее надменное выражение. — Зови... Короля... Пора!

— Сейчас, тятенька, — Каролёк отложил в сторону книгу и ринулся за Королём. Подошедшая Лизочек, не решаясь войти, осталась на пороге, отбрасывая длинную чёрную тень на дощатый пол.

— Кому помогла голодовка твоя? — спросила она сурово. — Никому.

— Поможет... Увидишь... — откашлялся старик.

— Неделю автобус на месте стоит. Уехал бы давно, да увёз тех, кто не почитает Лес. Тогда б мы придумали что, как себя прокормить. Козьма бы с молодчиками опять на Главный тракт вышли... — пани увлеклась перечислением, не заметив, что к ней подошли Каролёк с Козьмой.

— Такого больше не будет. Лесной народ не опустится до разбоя, — твёрдо заявил Лесной король. — Времена нынче другие, об этом мне сказал Лес. Пора нам его покинуть и уйти в горы, пока не минует беда.

— Лес... Тебе... Сказал?! — пан Песковский предпринял усилие, чтобы приподняться на локтях и, заходясь кашлем, произнести настолько страшные слова.

— Да, пан. Временная мера, — Козьма подошёл к постели больного и устроился на месте, где раньше сидел Каролёк. Низко опустив голову, Король прикрыл изуродованное лицо капюшоном. — Что сказать мне хотели?

Староста громко выпустил воздух изо рта, который превратился в пар.

— Тятенька, жар у тебя! — воскликнул Каролёк.

— Сам знаю, что жар! — неожиданно бодро возмутился Песковский, тут же снизив голос до хрипа. — Жар... Да... Жар... Плохо мне...

Лизочек подошла поближе. Она приготовилась ловить любое слово Короля, особенно если оно связано с исцелением мужа.

— Ты хорошо послужил духам. Теперь отдохни, — приказал Козьма, взяв пухлую руку старосты в свою, скрытую за грубыми перчатками из оленьей кожи.

— Не отдохну... Нет... Пока не скажу... — Песковский подтянул к себе посетителя и тихо, чтобы никто не слышал, произнёс всего несколько слов. Каролёк тоже пригнулся, подслушивая, пока мать не одёрнула его.

— Рано тебе такое ещё слушать. Тут судьба наша решается, — предупредила Лизочек, вновь укутываясь в шаль; ей не было холодно. Всего лишь некомфортно.

— Пусть слушает, — приказал Король; как только староста закончил, а его слабая рука отпустила полы замшелого плаща, Козьма пулей вылетел из старостиного дома. Лизочек сразу всё поняла; Каролёк же, переводя взгляд с одного родителя на другого, только пытался понять.