Корчма Разбитых Надежд

Сцена 33 — Разбитые надежды

В этот вечер ворота имения были открыты настежь: зайти внутрь мог любой желающий. Корчма забытых надежд располагалась чуть в стороне от основного входа: в нескольких шагах от ворот во двор стоял столб, на котором был прибит указатель с надписью, вырезанной собственноручно Каверном: «Корчма забытых надежд». Территорию корчмы от общего жилого и хозяйственного пространства имения отделяли низкие заборчики из переплетённых веток.

Сама корчма находилась прямо на улице, под навесом из разномастных досок и плотной льняной ткани. К вечеру, когда с реки подул ветер, всё это тихо шелестело и поскрипывало, словно корчма была живой, сама двигалась и дышала. Это немного пугало: не упадёт ли всё на голову? Но в то же время и устанавливалось некие доверительные отношения: не будешь буянить, ничего не свалится. Фарен заверял, что навес выстоит битву стенка на стенку по дюжине смутьянов с каждой стороны, но проверять это никто из посетителей даже и не помышлял.

Скамьи и столы были собраны из того, что когда-то было мебелью из разных мест: старые кресла, вытащенные из комнат особняка, полусгнившие от влаги, старые скамьи и столы, которых не постигла участь дров только благодаря Каверну, ненужные соседям крышки от ящиков. Один из столов представлял собой старую дверь, подаренную одним из соседей, прибитую к старым ящикам. Словом, как и задумывалось, мебель корчмы составляла изношенная рухлядь, которая, казалось, вот-вот рухнет под одним только тяжёлым взглядом, но которая, тем не менее, держалась крепко, благодаря столярным работам и магическому мастерству Фарена.

Над всем этим висело мягкое золотое освещение масляных фонарей, которые Каверн начал зажигать по мере того, как солнце начало заползать за горизонт, и сумерки начали подниматься из-под земли.

Всё было готово к приходу гостей. На открытие корчмы было решено брать деньги за вход, но всё пиво внутри становилось бесплатным. Вход стоил всего одну серебряную крону — стоимость кружки пива.

Каверн стоял под указателем, опираясь спиной на столб и встречал гостей, тепло приветствуя всех и указывая направление.

— Направо к пиву, налево к музыке.

Иногда Каверну становилось скучно стоять у столба, и тогда он уходил в корчму, где он прохаживался, окидывая её хозяйским взглядом, как бы следя за порядком, и тогда на входе его заменяли Мара или Терон.

Недалеко от указателя был разожжён костёр. Мясник Стева, краснолицый, с засученными рукавами, жарил здесь мясо на шпажках. Куски свинины с луком шипели над открытым огнём. Его дочь тоже была здесь, время от времени поворачивая шпажки. Здесь же на льняном полотне лежали разные безделушки, сделанные своими руками, тоже на продажу.

В противоположном от них конце корчмы — чтобы запахи не смешивались — стояла Эдмина, продающая выпечку. Приглашённая Дроганом, как и Стева, она с удовольствием согласилась стать частью сообщества.

На сцене, которая находилась на месте старой террасы, расположились музыканты: старый скрипач сегодня был с дудой, ему составлял компанию барабанщик. Пока посетителей не было, играли без лишнего блеска, пробовали сыграть что-то совместное, иногда попросту останавливались и давали себе отдых. Но когда посетителей стало больше, заиграли с душой. Время от времени кто-нибудь из посетителей подхватывал припев, кто-то хлопал в ладоши, кто-то бил кружкой о стол, создавая ритм. Иногда на сцену выходил Лисандр и лениво, иногда игриво перебирал струны. Он берёг себя для основного выступления, когда посетителей наберётся побольше.

Пиво разливал лично Дроган, медленно и с паузами, наклоняя кувшин и добиваясь идеальной пены. Для него это был словно обряд. Он тепло улыбался каждому, кто просил добавки и нахваливал его пиво.

— А ты правда паладин? Как мне вступить в ваш пивоварский орден?

Фарен устроился за Дроганом, в рабочем закутке, где граница между корчмой и личным пространством была размыта. Он отвечал за тепло и свет, время от времени следя за работой своих магических заклинаний и при необходимости вносил исправления. Больше всего внимания требовала сцена — она должна быть ярче и светлее, чем вся остальная корчма. Сделать так, чтобы кружки с пивом сами подлетали к посетителям, он пока ещё не решался, поэтому этим занималась Айна, молчаливая, быстрая, уносила пустые кувшины и приносила новые.

В корчме было просторно. Можно было занять столик, но можно было просто взять у Дрогана кружку и пойти к сцене. Ещё до того, как солнце полностью закатилось, в корчме находилось уже около дюжины посетителей.

Всё выглядело, как праздник, устроенный посреди руин, но руин одомашненных, обуютненных. Пройдя в корчму, Дайлес посмотрел по сторонам, ища не свободный столик, а знакомых. Увидев Элару, помахал ей рукой.

— Приветствую, — сказал Дайлес, подойдя к ней и обозначив лёгкий кивок.

— О, какие люди, — Элара приподняла бровь и слегка улыбнулась, — сегодня без деревянных мечей, как я погляжу.

— Да, пришёл выразить почтение, — ответил Дайлес, — нужна ли вам какая-нибудь помощь?

Элара махнула рукой:

— Да всё в порядке! Налей себе пива, выпей, расскажи потом своим знакомым, вот и вся помощь. Я не думаю, что здесь будут какие-нибудь потасовки. Ты должен сам попробовать нашего пивчища, чтобы понять, что оно не затуманивает разум, а делает его яснее. Паладинская магия!

Когда народу набралось уже побольше и корчма более-менее заполнилась, Лисандр сделал знак музыкантам прекратить играть и позвал Каверна на сцену. Тот поднялся, держа в руке наполненную пивом кружку.

— Привет всем, я Каверн. Обычно я больше за меч, чем за речь, но так как с мечом я распрощался, у меня не осталось другого выбора, — он развёл руками, — приходится овладевать речью — оружием мирного времени.

Он задумчиво пожевал внутреннюю сторону щеки, затем продолжил:

— Добро пожаловать в корчму разбитых надежд! Говорят, что надежда — это то, что держит людей живыми. Я слышал, что надежда умирает последней. Но я видел, как надежда ломала людей сильнее, чем удары булавы, — Каверн стукнул себя кулаком в грудь, — что бы люди не делали, они лелеют надежду. Что завтра будет лучше, чем вчера. Что наконец-то повезёт. Что кто-то придёт и спасёт. Но завтра не становится лучше. Никто не приходит и не спасает.