Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 12

Траурные драпировки сменились на алое золото.

Гул недовольства и недоумения после отказа Этьена был заглушен громом фанфар и строгими аккордами коронационного гимна.

Тронный зал преобразился: теперь он сиял, как драгоценная шкатулка. Все было пышно, богато, безупречно отрепетировано. Но под этой позолотой и блеском дышало холодом. Воздух был ледяным, несмотря на сотни тел и горящие факелы.

Карл де Монфор стоял перед троном. В тяжелом, расшитом черным золотом и кроваво-рубиновыми камнями коронационном облачении.

Его поза была безупречной – прямая спина, высоко поднятая голова, взгляд, устремленный поверх толпы, в некое величественное будущее, которое видел только он. Образ абсолютной, неоспоримой силы и решимости.

Ни тени сомнения, ни капли смирения перед бременем власти. Только властная уверенность, граничащая с вызовом.

Верховный Пастырь возложил на его каштановые волосы тяжелую золотую корону Ассурии. Для Карла это был не венец мудреца, а шлем воина-победителя. Первый Хранитель вручил скипетр. Который должен был бы стать жезлом справедливости, а стал символом карающей мощи.

Карл принял их с привычной, почти небрежной уверенностью, как берут оружие.

Когда он обернулся, чтобы сесть на трон, его глаза, властные и пронзительные, как клинки, медленно скользнули по залу.

Стоя где-то у колонны и прижавшаяся к отцу, я почувствовала, как этот взгляд зацепил меня.

На мгновение наши взгляды встретились сквозь толпу. В его глазах больше не было прежней хищной насмешки. Был бездонный, властный океан обещания.

Он видел меня, и этот взгляд победителя говорил яснее слов: «Я здесь. Я у власти. И твоя очередь скоро придет».

Меня бросило в дрожь, ледяную, пронизывающую до костей, несмотря на духоту зала. Я отвела взгляд, чувствуя, как сердце бешено колотится от животного страха. Это не было волнением. Это был ужас перед грядущим.

Словно ища спасения, мой взгляд нашел Этьена. Он стоял среди придворных, чуть в стороне, у окна. Не в первых рядах, как полагалось бы главному советнику или отцу нации, а почти на задворках.

Его темный камзол казался траурным пятном на фоне всеобщего ликования (или притворного ликования). Он смотрел не на Карла на троне, а куда-то вдаль, за витражное окно, на свинцовые зимние тучи.

Его лицо было спокойным, но в этой отстраненности было что-то потустороннее. Он выглядел как иностранец, случайно затерявшийся на чужом празднике, человек, чьи мысли и душа уже были далеко – там, на востоке, куда он так стремился или куда его изгоняли. Он был живым призраком ушедшей надежды.

Карл поднял скипетр. Зал взорвался вымученными, громкими, но холодными овациями.

- Да здравствует король Карл Второй! – гремело под сводами.

Но мне слышалась в этом крике не радость, а льстивый вой придворных, уже приспосабливающихся к новой, жестокой реальности. Ледяное дыхание новой эры – эры силы, а не разума, эры страха, а не надежды – окутывало зал, дворец, все королевство. И этот холод шел прямо с трона, где восседал наш новый, ужасающий король.

Через несколько дней, на рассвете, когда столица еще спала, оттирая вчерашние коронационные пиры, у скромных восточных ворот собралась небольшая группа.

Пара крытых повозок для багажа, конный эскорт из десятка стражников с бесстрастными лицами – вот и весь кортеж посла Ассурии в Досманскую империю, бывшего фаворита нации, профессора и герцога Этьена де Верна.

Ни пышных проводов, ни толп благодарных граждан. Только чиновник из канцелярии министерства иностранных дел с бумагами, да пара любопытных разносчиков.

Его семья поедет позже, когда соберет все необходимое для долгой дороги, и будет путешествовать в комфортабельных условиях. Им некуда было торопиться. В отличие от самого герцога.

Его Светлость уже сидел в седле своего выносливого восточного скакуна. Он был одет в практичную дорожную одежду теплых песочных тонов, более подходящую для пустыни, чем для ассурийского утра.

Его взгляд был направлен на восток, на дорогу, уходящую в предрассветную морозную дымку. Лицо его, освещенное первым бледным лучом, казалось усталым, но спокойным и сосредоточенным.

Печаль, виденная в тронном зале, уступила место решимости. Он сделал то, что должен был сделать. Теперь его путь лежал туда, где он, возможно, еще мог быть полезен.

Мы с отцом не могли не прийти. Я стояла в тени высокой городской стены, завернувшись в темный плащ, рядом с молчаливым, осунувшимся отцом. Наблюдали издалека, не смея приблизиться.

Этьен кивнул чиновнику, отдал тихий приказ. Кортеж тронулся. Всадники и повозки медленно двинулись под арку ворот.

В этот момент Этьен обернулся. Его взгляд скользнул по стенам, по башням, по спящим крышам столицы – прощальный, но не ностальгический. И затем он увидел нас в тени стены.

Он не улыбнулся. Лишь на мгновение задержал на нас взгляд. Взгляд был глубоким, печальным, полным немого извинения и... предостережения?

Он слегка склонил голову, жест человека, уже мысленно живущего в другой реальности. Потом резко развернул коня и исчез под темной аркой ворот, скрываясь в предрассветной дымке, уходящей на восток.

Мы стояли, пока последний всадник не скрылся из виду, пока ворота не захлопнулись с глухим, окончательным стуком. Звук эхом отозвался в пустой тишине утра.

- Пошли домой, дочь, – тихо сказал отец.

Его голос звучал глухо, как у человека, потерявшего голос от крика. Я взяла его под руку, и мы медленно побрели по пустынным утренним улицам.

Дома было тихо. Слишком тихо. Пустота была физически ощутимой. Казалось, из комнат ушел свет, ушла надежда, ушел сам воздух, которым можно было дышать полной грудью.

Я подошла к окну, где стояла та самая вазочка с оранжерейными подснежниками – символ недавней, такой яркой надежды. Но цветы... Цветы вяли. Нежные белые лепестки поникли, потеряли упругость, края их начали буреть и закручиваться. Они умирали, несмотря на воду в вазе, несмотря на зимнее солнце за окном.