Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 13

Смерть пришла стремительно и безжалостно, как удар кинжала в спину.

Папа не проснулся однажды утром. Врач, вызванный перепуганной Мартой, лишь развел руками: сердце. Слишком много тревог, слишком много безысходности, слишком тяжела оказалась «Зима Карла» для его старого, измученного сердца.

Дом погрузился в глухую, давящую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов да сдавленными всхлипываниями слуг.

Я сидела на краю кровати отца, на которой уже не было его тепла.

Слез не было. Было онемение.

Мир потерял цвет, звук, смысл. Руки лежали на коленях, бессильные и холодные. Глаза смотрели в пустоту, не видя знакомых стен комнаты. Ощущение нереальности было таким сильным, что казалось – вот-вот откроется дверь, и войдет отец, устало улыбнувшись, спросит о моих делах...

Но дверь оставалась закрытой.

Пустота была единственной реальностью.

Я потеряла все: самого близкого человека, единственную опору, защиту, друга. И эта потеря была физической болью в груди, холодным камнем на месте сердца.

Похороны прошли в атмосфере всеобщей нервозности и фальшивой торопливости. Немногие пришедшие – соседи, коллеги по канцелярии – были сдержанны, их соболезнования звучали глухо, глаза бегали.

Новый король, Карл, требовал бодрости и действия; траур по мелкому чиновнику казался неуместным в его «новой, сильной Ассурии». Гроб опустили в промерзлую землю под скупой снежок.

Я стояла у края могилы, закутанная в черное, неподвижная, и не чувствовала холода. Чувствовала только зияющую бездну внутри себя и вокруг.

Именно здесь, у могилы, ко мне подошел он. Человек плотного телосложения, с лицом, на котором вечная недовольная гримаса боролась с попыткой изобразить приличествующую моменту скорбь.

Годфруа. Кузен моей покойной матери, которого я видела от силы дважды в жизни на больших семейных сборищах. Он был мелким судейским чиновником, известным скорее своей алчностью и умением извлекать выгоду, чем родственными чувствами.

- Племянница, – его голос был громковат для кладбищенской тишины. Он схватил меня за локоть, заставив вздрогнуть от неожиданного прикосновения. – Тяжелая утрата, тяжелая. Арман был... был хорошим человеком.

Слова звучали фальшиво. Как и все в нем.

- Но жизнь продолжается. Теперь ты осталась одна, сирота. Я, как твой ближайший родственник по материнской линии, беру тебя под свою опеку. Завтра приду обсудить дела. Надо будет имущество описать, долги посмотреть... – он бросил быстрый, оценивающий меня взгляд. – Не беспокойся, я все устрою. Как положено.

Я едва его слышала. Слова «опека», «имущество», «долги» отскакивали от онемевшего сознания, как горох от стены. Рефлекторно кивнула, выдернула руку из его цепкой хватки и снова уставилась в темную яму могилы.

Мне было не до него. И не до будущего. Ни до чего. Я была пустой скорлупой, брошенной в бушующее море.

Годфруа, фыркнув от моего молчания, отошел, уже о чем-то оживленно шепчась с храмовником, получавшим плату за отпевание.

Дни после смерти отца текли, как густая, серая смола. Горе обволакивало плотным коконом, заглушая внешний мир.

Приглашение на королевскую свадьбу, пришедшее на мое имя в тяжелом конверте с королевской печатью, я отложила не глядя. У меня траур. Мне было все равно.

Слова «король Карл», «свадьба», «принцесса Греннивера» мелькали в разговорах встревоженной Марты или в заголовках газет, которые приносил Годфруа (и тут же начинал подсчитывать, сколько могло стоить приглашение на такое событие), но не долетали до онемевшего сознания. Мой мир был размером с гроб отца и пустотой дома.

Карл все еще присылал подарки, какие-то дорогие вещи, но я их даже не открывала. Велела складывать в пустой комнате.

Он также иногда присылал мне короткие записки. В том числе и соболезнования по случаю смерти отца. Уведомил, что расходы похорон взял на себя. И опять обещал, что скоро заберет меня во дворец.

Второй раз за всё время я написала ему обратное письмо, с просьбой оставить меня в покое из уважения к моему горю. На что получила ответ в его духе: «Хорошо, но ненадолго. Пока я сам не решу кое-какие дела. Я не дам вам похоронить себя в своем горе. Жизнь продолжается, мой дружочек, и скоро мы познаем счастье. Ваш друг Карл».

Именно Годфруа, с его неистребимой жаждой приобщиться к «важным событиям» (и, возможно, урвать крохи с королевского стола), уговорил – скорее, приказал Марте:

- Выведи мистрис. Пусть воздухом подышит. А то совсем зачахнет в четырех стенах.

Марта, сердобольная и напуганная родственником, почти силой вывела меня из дома в погожий, но все еще холодный полдень.

Попытка пройтись по тихим улицам провалилась. Город бушевал.

Флаги, гирлянды, пьяные крики, музыка, доносящаяся отовсюду. Толпы народа в лучших одеждах заполонили улицы, ведущие к Королевской площади и собору.

Воздух был пропитан запахом жареного мяса, дешевого вина и всеобщей, истерической радостью.

- Что... что происходит? – глухо спросила я, впервые за дни по-настоящему очнувшись от ступора.

Гул толпы бил по ушам, яркие краски резали глаза, привыкшие к траурному черному и серым стенам дома.

Марта схватила меня за руку, пытаясь удержать от толчков.

- Да как же, мистрис Корделия! Свадьба! Королевская свадьба! Сегодня же венчание и пир! – она смотрела на меня с изумлением. – Вы же приглашение получали! Хоть и в трауре... но весь город гуляет!

Я медленно кивнула, в памяти всплыл тяжелый конверт.

- Да... что-то... – я попыталась собрать мысли. – Он же... Король Карл... он действительно развелся с женой Аннабель?

Вспомнила я разговор с Одри еще задолго до коронования.

- Ах, мистрис Корделия! – Марта аж привстала на цыпочки, ее глаза загорелись сплетничающим огоньком. – Той-то он дал отставку! В самый монастырь Святой Клары упек, бедняжку! Месяц назад!

Марта понизила голос, озираясь, но в общем гуле ее и так едва было слышно.