Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 14

Прошло несколько дней после кошмарной свадьбы, но ледяной ужас от взглядов Карла и Юлианы не отпускал.

Я сидела в гостиной, пытаясь читать любимую книгу отца – но тщетно. Слова расплывались перед глазами. В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелыми шагами Годфруа, который уже хозяйничал здесь, как у себя, перебирая бумаги и бормоча о «непомерных обязательствах».

Дверь резко распахнулась без стука. Вошел Годфруа. Но сегодня его обычная недовольная гримаса сменилась странной смесью напряженного страха и подобострастного возбуждения. Он потирал руки, его маленькие глазки бегали.

- Племянница! Сидишь? – его голос звучал громче и выше обычного. – Новости! Великие новости! Ты... ты не поверишь! Честь какая выпала! Честь, о которой любая девчонка в королевстве мечтает!

Он подошел слишком близко, его дыхание пахло вчерашним хмелем и чем-то кислым.

Я медленно подняла на него глаза. В его тоне, в его взгляде было что-то... омерзительно знакомое. Как у торговца, выгодно сбывающего товар.

- Что... что случилось, мистр Годфруа? – спросила тихо, чувствуя, как холодеет внутри.

Он расставил руки, изображая восторг, но в его глазах читался животный страх.

- Король! Сам король Карл! – он чуть не захлебнулся от значимости момента. – Изволит обратить на тебя свое высочайшее внимание! – Годфруа сделал паузу для драматического эффекта, но я уже знала. Знала, что сейчас скажет. – ...и назначил тебя своей фавориткой! Вот оно! Величайшая честь! Ты теперь под самой высшей рукой в королевстве!

Воздух вырвался из легких, как от удара. Физическая тошнота подкатила к горлу. Мир поплыл.

Фаворитка. Слово звучало как приговор, как клеймо.

Общедоступная собственность короля. Игрушка. Пешка. Точно как его бывшая жена Аннабель.

Унижение было таким острым, что я вжалась в спинку кресла, пытаясь сдержать дрожь.

- Нет... – вырвалось хриплое. – Нет, я... я не могу... Я в трауре... Отец...

Я искала любую соломинку.

Подобострастие мгновенно испарилось с лица Годфруа. Его лицо исказилось злобной досадой и страхом.

- Траур? Отец? – он фыркнул с презрением. – Какие глупости! Траур трауром, а королевская воля – закон! Ты думаешь, король спрашивает? Он приказывает!

Годфруа наклонился, его лицо оказалось прямо напротив моего. Запах страха и пота стал осязаем.

- И слушай сюда, девчонка, и слушай внимательно! – он понизил голос до угрожающего шепота. – Твой покойный папаша... он был нечист на руку. Долги! Огромные долги! Казначейству! Тем самым людям, которые сейчас очень близки к королю!

Он ухмыльнулся, видя, как бледнеет мое лицо.

- Я, как твой опекун и добрый родственник, пока что... прикрывал тебя. Но если король узнает, что ты... отказываешься от его милости... – он сделал многозначительную паузу. – ...то эти долги всплывут. Немедленно. А за долги казне – не просто тюрьма, племянница. Конфискация. Позор. Твое имя будет в грязи. Имя твоего отца – тем более. Нищая и опозоренная дочь вора – вот что ты будешь. И никому ты не будешь нужна. Ни здесь, ни на краю света. Дом этот продадут. Слуги будут уволены. Твоя Марта пойдет побираться на старости лет.

Он выпрямился, снова пытаясь придать лицу значительное выражение.

- А так... Будешь при короле! Под защитой! Долги? Король милостиво спишет, я уж позабочусь! Ты и семья наша – в почете! Красивые платья, драгоценности... – он махнул рукой, изображая роскошь. – Выбора у тебя нет, Корделия. Никакого. Или фаворитка короля, или тюрьма и позор для тебя и памяти отца. Решай. Но знай – король ждать не любит.

Я смотрела на него, не видя. Его слова – о долгах, о воровстве отца (ложь, конечно, но Годфруа – а вернее Карл, ведь кузен матери действовал в его интересах – мог сделать это правдой), о позоре – добили.

- У меня есть подарки Карла. Они дорогие. Ими можно покрыть долги, - сказала я.

- Продать подарки короля?! – ужаснулся он. – Ты думаешь, что говоришь, Корделия?! Этим ты оскорбишь Его Величество. Навлечешь гнев на всю нашу семью. Какое бы у тебя тяжелое положение не было, подарки короля неприкосновенны.

Я была с ним не согласна. Но я видела, что он останется непреклонен. Ему это невыгодно. Ему выгодно, чтобы я стала фавориткой короля, чтобы получить от него милость. И он сделает для этого всё.

Угроза опозорить память отца была последним гвоздем в крышку моего сопротивления. Я была в ловушке. Ловушке, созданной алчностью Годфруа, долгами отца (реальными или мнимыми – неважно) и безжалостной волей Карла, который даже не утрудился спросить, а просто назначил, как назначают должность.

Мое тело, моя жизнь стали предметом политической и финансовой сделки.

Я почувствовала, как внутри что-то окончательно ломается, гаснет. Голова тяжело упала на спинку кресла. Слез не было. Была только пустота, глубже, чем после смерти отца. Пустота капитуляции.

- Хорошо, – прошептала я так тихо, что Годфруа наклонился. – Хорошо... я согласна.

Торжествующая ухмылка расползлась по его лицу.

- Умница! Вот и славно! Я же говорил – тебе оказали честь! – он потер руки. – Теперь сиди тут, жди. От короля скоро гости с дарами пожалуют!

И он выпорхнул из комнаты, уже подсчитывая будущие выгоды.

Я так и сидела в кресле, окаменевшая, когда в дом ввалились «гости». Несколько слуг в ливреях королевского дворца, несущие тяжелые лакированные ларцы и свертки из дорогой ткани. Их лица были бесстрастны, но глаза – живые, любопытные, оценивающие.

Они смотрели на меня, на скромную обстановку дома, с явным, плохо скрываемым снисхождением и легкой насмешкой. Вот она, новая игрушка короля. Из какой лачуги ее вытащили?

- Мистрис Корделия? – спросил старший из них, даже не пытаясь скрыть пренебрежительную интонацию. – Дары от Его Величества короля Карла Второго. В ознаменование... вашего нового положения.

Он кивнул, и слуги стали раскладывать содержимое ларей на стол, отодвигая книги отца с глухим стуком.