Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 21

Первыми, как и предсказала Одри, подошли «цветы увядшие» – бывшие фаворитки Карла, чей звездный час миновал. Лидерша – маркиза де Валенкур, как охарактеризовала ее Одри, «ослепительная блондинка с глазами цвета зимнего неба и ядом на языке».

- Шер ами! – ее голос был сладок, как испорченный мед. – Поздравляю с… восхождением.

Она окинула меня уничижительным взглядом с ног до головы, особо задержавшись на рубине.

- Алый твой цвет, милая. Так эффектно скрывает… пятна прошлого?

Намек на историю с теткой был прозрачен. Ее свита – две-три подобные ей особы – тихо захихикали.

Сплетни разносятся быстрее чумы. Я не оправдывалась. Вместо этого я позволила себе легкую, почти мечтательную улыбку, глядя мимо нее на сверкающий иней за окном.

- Благодарю, маркиза. Вы так проницательны. Алый действительно чудесный цвет. Он напоминает мне… закаты в горах Халифата. Такие же страстные и недолговечные, – я мягко перевела взгляд на ее чуть поблекшее лицо.

Ее лицо на мгновение исказилось. Я ударила по больному – увяданию и недолговечности положения. Она хотела ответить, но я уже сделала шаг в сторону, вежливо кивнув:

- Простите, маркиза. Его Величество жестом изволил потребовать моего присутствия.

Я солгала, но уверенно. Карл был где-то в другом конце зала, но она не рискнула бы проверить. Пока она ошеломленно моргала, я растворилась в толпе, оставив ее с кислой миной и хихикающей, но уже неуверенной свитой.

Удар номер два парирован. Без оправданий, с намеком на ее недолговечность.

Как и предсказала Одри, рыжая дочь графа де Веймер, последняя фаворитка, которую я сместила (а может еще и не сместила? Ведь у нас с Карлом нет той самой связи, и я не знаю, где он проводит ночи) ко мне не подошла. Лишь сверлила меня злобным пристальным взглядом, в досаде кусая полные, ярко накрашенные губы.

Следующими были амбициозные матери с «цветами будущего». Графиня де Брессак, мать юной ослепительной Шарлотты, подвела дочь ко мне, как к выставочному экспонату.

- Мистрис Корделия, позвольте представить мою дочь, Шарлотту. Она просто обожает слушать о вашем… стремительном успехе, – взгляд графини был стальным, а улыбка – натянутой. Она толкнула дочь вперед. – Скромница наша. Но очень способная ученица. Во всем. Надеюсь, вы возьмете ее под свое… крылышко? Поделитесь опытом? Ведь так важно для юного создания иметь достойную наставницу в… придворных делах.

Подтекст кричал: «Потеснись, старуха. Место для молодых». А ничего что мы обе были дебютантками на балу в этом году?!

Шарлотта покраснела, потупив взгляд, но я поймала в нем не робость, а холодный расчет. Эта «невинность», как и подметила Одри, была тщательно выдрессирована.

Я улыбнулась Шарлотте с искренним, насколько это было возможно, участием (она ведь тоже пешка в игре своей матери). Я тепло обратилась к девушке:

- Шарлотта, вы прелестны. Двор – сложный мир. Опыт… иногда достается слишком дорогой ценой. Ценой доверия, дружбы… покоя, – я посмотрела прямо в глаза графине. – Я бы не пожелала такой «науки» столь юному и, надеюсь, еще не разочарованному жизнью созданию. Лучше пусть учится у мудрых книг и… у своей добродетельной матери.

Я подчеркнула «добродетельной», вспомнив слухи о бурном прошлом самой графини. Та побледнела.

- Приятного вечера.

Я удалилась прежде, чем графиня нашлась что ответить. Я отказалась играть в ее игру, отказалась быть «наставницей» для конкурентки, и намекнув на сомнительную «добродетель» самой матери.

Удар номер три. Отражен с защитой юной жертвы и уколом в амбиции матери.

Тогда подошли «недовольные мужи». Не рыцари, а придворные крысы – советник Трамбле, человек с лицом мокрой мыши и глазами-бусинками, и барон Дюваль, толстый, запыхавшийся, с потными ладошками. Они представляли тех, кого беспокоило потенциальное влияние фаворитки на короля.

- Мистрис Корделия, – засипел Трамбле, кланяясь с преувеличенной почтительностью. – Позвольте выразить восхищение вашей… стойкостью. Двор – место опасное для неокрепших умов, – его взгляд скользнул по мне оценивающе. – Надеюсь, вы понимаете, что истинная сила короля – в мудрых советниках, а не в… мимолетных увлечениях. Государственные дела требуют трезвого расчета, а не пылких чувств.

Дюваль крякнул в знак согласия:

- Да-да! Финансы, договора, армия… Женскому уму непостижимы такие глубины! Лучше украшать собой залы, мистрис. Оставьте серьезные дела мужчинам.

Это был удар в самое больное – в мой ум, амбиции, желание быть больше, чем украшением. Они пытались загнать меня в рамки «глупой куклы».

Внутри все закипело. Но я вспомнила отца, его рассказы о тонкостях канцелярской работы, о подковерных играх в министерствах. Я улыбнулась им с ледяной вежливостью.

- Мистры, ваша забота о благе королевства трогательна, – мой тон был гладким, как шелк. – Конечно, финансы и армия – сферы сложные. Хотя… – я сделала крошечную паузу, глядя на Дюваля, – ...мой отец, скромный клерк, часто говорил, что истинная финансовая мудрость – не в громких цифрах, а в умении видеть подлую подмену цифр в ведомостях. А что до армии… – я перевела взгляд на Трамбле, – ...профессор де Верн, чьи лекции мне доводилось посещать, утверждал, что самая сильная армия бесполезна без понимания души противника. А это, как ни странно, часто требует не только расчета, но и… чувств…

Я позволила себе легкий, почти невинный вздох.

- Но вы, конечно, правы. Я всего лишь женщина. Моя роль – вдохновлять на великие дела. И напоминать… – я посмотрела на них обоих с внезапной остротой во взгляде, – ...что даже самый трезвый расчет может быть слеп, если не видит истинных намерений за лестью или… подложными документами. Приятного вечера, мистры.

Я повернулась и ушла, оставив их с открытыми ртами. Я показала, что не только не глупа, но и осведомлена о их грязных методах (намек на подлоги в ведомостях и лесть). Я использовала авторитет Этьена (удар по их самомнению) и память отца (укол в их профессиональную гордость).