Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 37

И наступило время, когда дворец, со всеми его интригами и тенями, словно отступил, потерял свои резкие очертания. Он существовал где-то в отдалении, как шум моря за стенами раковины, в которой мы укрылись.

Карл был другим. Нет, не другим – он был... полным. Властность его не исчезла, но облачилась в бархат обожания. Он не приказывал, а приглашал. Не требовал, а соблазнял. Его знаменитая ирония смягчилась, превратившись в восхищенную улыбку, которую он дарил только мне.

Он приходил не только ночью. Мог ворваться в мои покои среди дня, сметая все церемонии, с горящими глазами:

- Смотри! – и протягивал ветку ранней сирени, сорванную в том самом тайном саду. – Она распустилась. Я хотел, чтобы ты почувствовала ее запах первой.

Или, застав меня за чтением трактата о Востоке, садился рядом и часами мог спорить со мной о тонкостях поэзии Халифата, не как король с фавориткой, а как равный с равным, чей ум он безоговорочно признал.

Он заказывал музыкантов и устраивал для нас двоих танцы в пустом бальном зале при свете сотен свечей. Он учил меня фехтовать на плоской крыше той самой башни, его смех звенел в утреннем воздухе, когда я, краснея от усилий, пыталась парировать его выпады. А потом, отбросив шпаги, он прижимал меня к груди, и шепот его был горяч и искренен:

- Ты – мое самое великое завоевание, Корделия. И единственное, которое я не хочу покорять до конца. Я хочу, чтобы ты всегда бросала мне вызов.

Эти дни были сотканы из таких мгновений. Из украденных поцелуев в библиотечных коридорах, из совместных завтраков, когда он сбрасывал тогу короля и был просто Карлом – уставшим, озорным, влюбленным. Из его рук, нежно вплетавших цветок жасмина в мои волосы. Из ночей, что пролетали как одно мгновение, наполненные шепотами, страстью, тихими разговорами вполголоса и тем удивительным чувством безопасности, что я находила в его сильных руках.

Это было золотое время. Время, когда я видела не тень властителя всей Ассурии, а человека, способного на огромную, искреннюю нежность. Когда его душа, словно расправив крылья, ненадолго вырвалась из клетки власти и показала мне свои самые сокровенные, незащищенные уголки.

Я ловила себя на мысли, что начинаю забывать о военном генерале, о правителе. Передо мной был только он – сложный, порывистый, блестящий и такой отчаянно настоящий в своей любви.

Я позволила себе утонуть в этом чувстве. Позволила нежным словам и пылким взглядам растопить последние льдинки страха. В его объятиях, под его восхищенным взором, я чувствовала себя не пешкой в большой игре, но королевой его сердца.

И этот опьяняющий нектар избранности, силы и страсти был опаснее любого яда. Потому что я начала верить. Верить, что так может длиться всегда. Что я – та самая, кто смогла укротить льва, затмить для него весь мир.

И даже мое признание, что я не хочу иметь детей от него, не привело к конфликту. Я понимала, что скрыть мое обращение к лекарю за настойкой от беременности мне не удастся, а делать что-то втайне от короля – затея не из лучших. Не стоит рушить доверие, которое между нами установилось. Карл будет доверять мне, пока я не буду действовать за его спиной.

Поэтому пошла на опережение и обратилась к нему сама. С просьбой, чтобы королевский лекарь дал мне такую настойку.

- Скажу честно, я боюсь рожать детей… от такого влиятельного лица. Эти дети всегда будут под прицелом недругов и в опасности. А я не переживу, если с моим ребенком случится несчастье. Для меня семья – это важно, я не из тех, кто бросит детей на нянек и кормилиц. Я буду любить их. Больше всех на свете.

Карл задумчиво смотрел на меня какую-то долгую минуту. То ли принимая решение, то ли взвешивая мои слова. Мимолетная тень, промелькнувшая сначала на его лице, как появилась, так и пропала. Он успокаивающе поцеловал меня:

- Мне достаточно только тебя, Корделия. Это твое право. Я отдам распоряжение. Если передумаешь, я буду рад.

Я горячо поблагодарила Карла и поцелуями увела его мысли совсем в другое русло. А вернее изгнала их на какое-то время совсем.

Мы купались в лучах этого странного, жаркого солнца нашей любви, не замечая, как на горизонте уже сгущались тучи. Как в его кабинете снова собирался Совет, где все чаще звучало имя графа де Вольфа. Как взгляды придворных, сначала завистливые, становились все более настороженными и злобными.

Но тогда, в тот мимолетный момент рая, все это казалось далеким и неважным. Важен был только он. Его смех. Его прикосновения. И пьянящая, обманчивая уверенность, что наша игра в шахматы (или восточный аналог шандараж) и в любовь будет длиться вечно.

Видимо, та любовь, что разгоралась между нами, настолько разозлила кого-то, что на меня было совершено покушение. Первое и не последнее, к сожалению…

На ужине, на котором присутствовал весь двор и оба Величества, Карл о чем-то весело переговаривался с пожилой графиней де Морвейн, сидевшей третьей по левую руку от Карла.

На мне было надето бархатное бордовое платье с неудобными рукавами. Я сто раз пожалела, что надела его – кружевные воланы были слишком пышными и длинными, и все время пытались залезть в тарелку.

И когда я потянулась за бокалом шенто, а волан рукава в очередной раз рисковал испачкаться в еде, Карл, обладавший отменной реакцией (вот вроде бы и не смотрел в мою сторону), потянулся и рукой придержал рукав.

Намеревался. Потому что в последний момент произошло резко неожиданное. Карл выбил из моих рук бокал. Кубок из сплава оникса с золотом со стуком покатился по мраморному полу, а красные капли шенто как кровь пятнами расползлись по камню.

Я побледнела, глядя на лицо Карла. Я таким его никогда не видела. Его глаза почти покраснели, в них горели такие ярость, гнев, бешенство, что было жутко. Он смотрел на побледневшего мальчика-слугу, который стоял у меня за спиной и трясся от страха, и в глазах Карла читался смертный приговор.

- В пыточную. На дыбу его, – с ледяным бешенством процедил Карл, прожигая несчастного пылающими глазами.