Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 50

Прошел год.

Дым от камина в моем будуаре вился ленивыми кольцами, но тепла он не приносил. Холод шел изнутри. Из зала Совета, только что закончившегося. Из тех решений, что Карл принял под мерзкий, настойчивый шепот графа де Вольфа.

За окном бушевала настоящая буря – ветер выл в башенных щелях, хлестал дождь. Идеальная метафора для Ассурии. И для Карла. Буря в нем бушевала давно, только направлял ее теперь не разум, а ярость и подозрительность, которые так умело раздувал де Вольф, как кузнец мехи.

Я вспоминала Карла после коронации. Прошло три года с того момента, но как всё изменилось. Тогда он был другим. Уверенным, да, властным, конечно. Но в его решениях была логика, пусть и жесткая. Он слушал споры. Иногда даже кивал в сторону графа Прустье, главы так называемого «Совета Стабильности» – той самой умеренной партии, что пыталась балансировать между военной удалью Вольфа и необходимостью мирить, строить, торговать.

Прустье, седовласый, с умными, усталыми глазами, напоминавший Этьена де Верна – тем же упорным стремлением к диалогу, к поиску мира без тотального подавления. Я видела, как Карл ценил его опыт, его знание тонкостей управления, его связи с купеческими гильдиями и провинциальной знатью.

А теперь? Теперь голос Прустье тонул в гулком басу де Вольфа, как щебет воробья в грозу. Вольф, в генеральском мундире, с лицом, изрубленным шрамами и вечной злобой, стал тенью Карла. Его главнокомандующим, его «правой рукой», его шептуном. И шептал он всегда одно: «Сила! Жесткость! Беспощадность!»

Трещиной стал очередной бунт. Бунт в Шательгарде. Голодный, отчаянный бунт обедневших ткачей. Не измена, не мятеж заговорщиков – крик отчаяния. Прустье предлагал направить хлеб, сместить коррумпированного наместника, начать расследование и диалог. «Разрулить до крови», – предлагал он.

Вольф рвал на себе ордена: «Мятеж! Расстрелять зачинщиков! Ввести войска и показать, кто здесь хозяин! Любая слабость – знак для других!»

Карл колебался.

- Карл, – шептала я наедине, – они не враги. Они теперь твои подданные, доведенные до края. Милосердие сейчас купит тебе больше верности, чем страх.

Он кивнул, казалось, услышал. Но… послал войска. И велел отправить хлеб. Полумеры.

Войска Вольфа вошли в Шательгард как в завоеванный город. Были стычки. Погибли люди – и ткачи, и солдаты. Зачинщиков повесили на рыночной площади.

Хлеб пришел поздно, запятнанный кровью. Народ затаил ненависть. Вольф злорадствовал:

- Видите? Мягкотелость Прустье и ваша, мистрис, чуть не привела к большему кровопролитию! Нужно было давить сразу и жестко!

Потом была история с купеческой гильдией Лорьяна. Они осмелились протестовать против новых, грабительских пошлин, введенных по настоянию Вольфа для финансирования его «укрепления армии».

Прустье предупреждал:

- Ваше Величество, эти пошлины убьют торговлю. Гильдия – опора порядка в Лорьяне. Надо искать компромисс.

Вольф фыркал:

- Бунтовщики! Зажимают горло королевской казне! Арестовать старейшин, конфисковать имущество! Пусть знают цену неповиновению!

Карл снова попытался найти середину. Повысил пошлины, но не так сильно, как хотел Вольф. Старейшин не арестовал, но пригрозил тюрьмой. Итог? Купцы озлобились, торговля замерла, цены в столице взлетели. Народ роптал уже на Карла.

А Вольф снова шипел на Совете, намекая на меня:

- Из-за непоследовательности и чужих советов мы получили экономический саботаж! Нужно было сломать им хребет сразу!

Самым жестоким ударом стал инцидент на юго-восточной границе. Столкновение патрулей с кочевниками аскенти. Обычная пограничная стычка, которую десятилетиями решали выкупом пленных и переговорами через старейшин племен.

Прустье умолял:

- Ваше Величество, не раздувайте! Аскенти не Ротвения. Это может перерасти в ненужную, кровопролитную пограничную войну! Пошлите послов, верните пленных.

Вольф грохотал кулаком по столу:

- Они осмелились поднять руку на солдат Ассурии! Это вызов! Нужен карательный поход! Сжечь их стойбища! Показать мощь! Любое промедление – слабость, которой воспользуются все наши враги!

Я видела, как Карл сжимал виски. Он устал. От ропота, от неудач, от этой вечной тяни-толкай. Он жаждал простого решения. Решения, которое покажет его силу раз и навсегда.

И в его глазах победил огонь ярости, подпитанный ядом Вольфа.

- Генерал де Вольф прав, – прозвучал его выбор. – Это вызов. Который нельзя оставить безнаказанным. Готовьте поход.

Годфруа рассказывал, что Прустье побледнел как смерть.

Узнав об этом, я не выдержала:

- Карл! Подумай! Это же...

Он резко посмотрел на меня, его взгляд был как удар кнута:

- Корделия, мы вроде договорились? Займись лучше своими делами.

Это прозвучало как приговор. Моему влиянию. Надеждам Прустье. И, как потом оказалось, сотням невинных жизней в степях.

Карательный поход Вольфа превратился в бойню. Солдаты, озверевшие от приказов «не брать пленных» и «наводить ужас», вырезали стойбища – женщин, детей, стариков.

Весть об этом чудовищном зверстве разнеслась по соседним королевствам и Халифату. Репутация Ассурии, и без того шаткая, рухнула. Нас стали называть варварами.

Вольф вернулся «героем», осыпанный милостями Карла, который, казалось, нашел в этой жестокости катарсис. Он больше не колебался. Он поверил в силу беспощадности.

И вот сегодня. Дело графа де Монтескью. Старинный род, верный короне. Его сын, молодой горячий офицер, в пьяной ссоре назвал методы Вольфа «варварскими» и усомнился в мудрости последних указов короля.

Донос. Арест. Обвинение в государственной измене и подрыве авторитета короны.

Я появилась на Совете сегодня даже вопреки риску вызвать гнев и неудовольствие Карла. Решила вмешаться во что бы то ни стало.

Совет был ледяным. Прустье, выглядевший на двадцать лет старше, пытался вставить слово: