Корделия. Часть 1. Фаворитка

Глава 61

Никто не ожидал, что Юлиана воспримет слова Карла буквально.

Но на следующее утро, когда королевская карета увозила нас прочь от мраморных стен дворца, мир сузился до размеров уютного имения Капризе. Пыль дороги, запах нагретой солнцем хвои и луговых трав – все это было бальзамом для израненных душ.

Карл действительно подарил нам этот день. Не просто увёз, а убежал – от интриг, от обязанностей, от тени своего тиранического «я».

Мы погрузились в забытый ритм простого счастья. День тек медленно, как ручей в саду имения. Мы бродили по тенистым аллеям, где стрекозы висели в солнечных лучах, завтракали на террасе под пение птиц, смеялись над глупостями – словно двое влюбленных, а не король и его фаворитка, несущие на плечах тяжесть королевства и личных драм.

Это было похоже на чудо: Карл оттаял. Его карие глаза, обычно столь проницательные и жесткие, светились теплом. В них исчезли стальные искры подозрительности, уступив место искреннему веселью и той душевности, которая когда-то пленила меня.

Карл совершил ошибку, раскаялся и хотел ее исправить. Я тоже не во всем бываю права, поэтому наказывать дальше Карла за то, о чем он искренне сожалел, не считала нужным. Да и чревато.

Мы не говорили ни о чем, что могло бы разрушить хрупкую идиллию выходного дня. Не упоминали Этьена, Таймина, Клариссу, Юлиану и имена любого, кто мог бы нарушить душевный покой одного из нас.

Карл снова улыбался. Не цинично, не саркастично, не кривой ухмылкой. А по-настоящему. С теплом в глазах, с искрами веселья и душевности. Его рука, державшая мою, была не властной хваткой, а нежным прикосновением. Он оттаял, и я очень ценила эти моменты.

Мы ходили по тонкому льду прошлых обид и будущих тревог. Но каждый шаг был осторожен, каждый взгляд – попыткой понять и простить. И лед держал. Потому что оба мы, вопреки всему, хотели добраться до сердца другого.

Этот день стал глотком чистого воздуха посреди чумного города нашей жизни. Днем неги, любви и редкого, настоящего душевного покоя. Я ловила каждый его смех, каждую теплую искру в его глазах, словно драгоценности, зная, как они хрупки.

Вечер застал нас на западной террасе, залитой багрянцем заката. Мы сидели, обнявшись, его подбородок покоился на моей голове. Тишина была наполненной – пением сверчков, шелестом листвы, биением наших сердец.

Карл признался:

- Впервые мне так не хочется возвращаться во дворец и к своим обязанностям.

Сердце мое сжалось от нежности и тоски. Я повернулась к нему, глядя в его глаза, отражавшие закатное пламя.

- Хотела бы я сказать: «Давай не будем возвращаться», – прошептала я, и слова вырвались сами, тихим признанием: – Я тоже не хочу. Я… я люблю такого Карла, какой ты сейчас со мной.

Он замер. Все его мускулистое тело напряглось под моей рукой.

Я почувствовала, как под ладонью, лежавшей на его груди, его сердце забилось с бешеной скоростью. Воздух вокруг нас сгустился, наполнившись невысказанным.

Я никогда не произносила этого слова по отношению к нему. Не было в них ни клятвы, ни обещания – лишь констатация чувства к этому моменту, к этому его облику. Но для Карла, чья душа изголодалась по любви, этого оказалось достаточно. Его рука сжала мое предплечье с силой, граничащей с болью.

Он пытался заговорить. Губы шевелились, но звука не было. Горло сжимали спазмы. Наконец, хрипло, с надрывом, вырвалось:

- Корделия… – он сделал паузу, глотая воздух. – Это… это то, о чем я мечтал. Помнишь? Я говорил… поселить тебя здесь. Тебя и… детей. Наших детей. И я был бы здесь с вами… таким. Таким, как сейчас, – в его голосе, обычно таком властном, звенела надежда, хрупкая и оголенная. – Может?..

Он не договорил, но вопрос висел в воздухе: Может, согласишься? Может, рискнешь? Может, дашь нам шанс?

В его голосе звучала надежда. Что я скажу «да». Что решусь на рождение детей от Карла.

Вопрос ударил в самое больное. Перед глазами мгновенно встал образ Клеврона д'Арманьяка. Холодный ужас сковал меня. Мой сын… рядом с этим? Или чтобы он вырос во второго Карла, несущего в себе яд жестокости и недоверия? Нет. Никогда.

- Нет, Карл… – выдохнула я, и в моем голосе прозвучал тот самый ужас, который я не смогла скрыть.

И очарование дня было разрушено. Рука Карла разжалась, он отпустил меня. Тепло его тела исчезло, когда он отодвинулся. Он отстранился физически, и в его глазах погас последний отблеск заката, сменившись глухой, ледяной пустотой.

- И правильно, – его голос был сухим, как осенний лист под ногой, лишенным всякого тепла. – Неправильно вот это вот… – он махнул рукой в сторону террасы, сада, всего этого «счастья». – С тобой я обмяк. Размяк. А я… – он встал, его фигура вновь обрела жесткие, царственные очертания против багряного неба. – Я изменился. И ты права. Ничего бы у нас не вышло. Ты бы страдала. А я… – он резко оборвал себя. – Я страдал бы, видя твои страдания. Нам пора возвращаться.

До конца поездки во дворец Карл вел себя также заботливо и обходительно. Был внешне безупречно вежлив, подал руку при выходе из кареты, его забота была отлажена, как часовой механизм. Но между нами выросла невидимая стена отчужденности.

Он ушел в себя, заперев свои искренние, уязвимые эмоции в самом дальнем и темном подземелье своей души. И ключ от той двери, казалось, он выбросил в пыльную канаву проезжей части, навсегда.

Сидя рядом с ним в карете, я смотрела на его профиль, резкий и неприступный в сгущающихся сумерках.

Возможно, в этот день я совершила свою самую большую ошибку.

До сих пор ошибки были чужими (предательство Вольфа, жестокость Карла, политика брака), а я лишь пожинала последствия или пыталась их смягчить. Теперь же я сама нанесла удар. Отказом. Страхом. Неверием в него, в этого Карла, который на мгновение выглянул из своей крепости.

А, возможно, это было всего лишь следствием всего того, что произошло до. Мой страх был закономерным плодом его прошлого, его натуры, его королевства. Моя реакция была единственно возможной в той точке, куда нас привели чужие и его собственные поступки.