Корень зла

Глава 6.

В приступе необъяснимой паники Аннушка вдруг проснулась среди ночи. Она чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, при том, что все вокруг крепко спали. Томимая жаждой, девушка жадно зачерпнула полный ковш воды, непослушно выплеснувшейся через край. Слегка наклонив голову, чтобы аккуратно поднести его к губам, Аннушка, неосознанно подняла глаза, остановив взгляд на окне.

Приложив ладони к стеклу и внимательно всматриваясь с улицы в глубину тёмной комнаты, там стоял человек. Его худое, зловещее лицо, с хорошо прорисованными под светом луны чертами, было ей прекрасно знакомо. Старик, ещё недавно чуть не погубивший Аннушку, нашёл её. Чёрные, безжизненные зрачки, склоченная борода и лохматые седые волосы привели девушку в ужас, вылившийся в дикий вопль...

От этого крика Аннушка проснулась. На дворе уже рассвело. Комната была наполнена ароматом блинов и толчёной земляники. В печи, создавая какой-то особый уют, потрескивали сухие дрова. Не знающая покоя мама шустро орудовала то лопаткой, то черпаком, умело управляясь с горячими сковородками. Заметив с интересом наблюдающую за ней дочь, она ласково поманила ту к себе пальцем.

Девушка, откинув лёгкое одеяло, обратила внимание, что её ноги были обмотаны узкими полосками белой хлопковой ткани, плотно удерживавшими наложенные на повреждённые участки целебные компрессы. В ожидании болезненных ощущений с осторожностью ступив на пол, Аннушка, стараясь не потревожить никаким шумом безмятежно посапывающих папу, сестёр и братьев, к огромной своей радости, в очередной раз подивилась чудесному дару Матрёны избавлять людей от любых хворей. Передвигаясь короткими шажками, чтобы как можно меньше нагружать ступни, она присела на табурет возле стола и улыбнулась.

- Ну, Нюрка, сутки ты вы́спала прилежно, теперь настало время хорошенько подкрепиться. Посмотри, как исхудала, бедное моё дитя.

- Сутки? Неужели я забылась на целых 24 часа?

- Ничего удивительного, доченька. Организм был совершенно вымотанным и остро нуждался в покое и отдыхе. Если ты уже немного пришла в себя, я бы очень хотела узнать, что произошло, понять, как тебе дались эти бесконечно тянувшиеся семь дней и почти восемь ночей в лесу?

По лицу Матрёны покатились слёзы. Она опустилась на пол перед сидящей дочерью и положила голову на колени любимой Нюрки. Аннушка же, бережно поглаживая её густые чёрные волосы, дрожащими губами спросила:

- Мамочка, какие семь дней? Я же ушла к деду Матвею позапозавчера утром. И не было меня только две неполных ночи.

Не завершив фразу, девушка с замиранием сердца перевела взгляд на отрывной календарь, висевший рядом на стене. Жирным тёмно-серым шрифтом на желтоватой бумаге было написано «19 июля, пятница». Не дожидаясь реакции мамы, она быстро начала прокручивать в обратном порядке, словно киноплёнку, все произошедшие с ней за время блужданий события, силясь понять, куда сумела спрятать не подводившая её прежде память недостающие пять суток. «Целых пять суток! Что же происходило со мной в течение этого времени?»

Матрёна, поражённая ответом дочери ничуть не меньше, медленно подняла голову и с недоумением взглянула ей в глаза. Их затянувшееся молчание прервал запах дыма от подгоревших блинов, стремительно распространявшийся вокруг.

- Эх, я — ворона!

Женщина убрала сковороды с раскалённой плиты в сторону и задумчиво села рядом с Аннушкой. Она как будто пыталась прочитать и упорядочить её мысли, помочь скорее разобраться в произошедшем.

- Не волнуйся, Нюрка, всему есть своё объяснение. И такую загадку мы обязательно решим сообща. Но для этого я должна знать абсолютно всё - каждую деталь, каждую мелочь, каждый пустяк.

- Хорошо, мамочка. Я постараюсь.

Старый, поблекший циферблат показывал всего четыре с небольшим часа утра - времени для неспешной беседы было предостаточно. И Аннушка, перенявшая от мамы удивительное красноречие, заметно выделявшееся на фоне зачастую косноязычной манеры общения соседей, начала своё размеренное повествование.

Она скрупулёзно описывала события и явления, откатываясь порой к началу того или иного эпизода, чтобы дополнить его всплывающими подробностями. Словно вернувшись на несколько дней в прошлое, Аннушка, анализируя, вновь переживала каждый миг, уже преодолённый ею ранее. Матрёна слушала настолько внимательно, что, казалось, весь остальной мир в этот момент перестал для неё существовать.

И если детальный рассказ Аннушки о приключениях на пути к странной деревне зачастую прерывался просьбами Матрёны дорисовать какой-нибудь нечёткий штрих, то встреча со стариком явно погрузила женщину в состояние, похожее на транс или забытие. Мать, крепко взяв дочь за руку, будто чувствовала, но не видела её, пребывая в ином, недоступном другим, призрачном мире.

Девушка завершила свою невероятную, похожую на одну из гоголевских повестей, историю подробным описанием сегодняшнего сна и в очередной раз взглянула на Матрёну. Та словно застряла в состоянии не свойственной ей растерянности и была не в силах из него вырваться.

- Мамочка, тебе плохо? Хочешь воды?

В ответ на заботливое предложение Аннушки, женщина сделала недвузначное движение рукой и тяжело выдохнула:

- И до тебя добрался старый колдун…

Изумлённая девушка уже открыла рот, приготовившись задать вполне прогнозируемый вопрос, но Матрёна, опередив её, продолжила:

- Когда мне было лет семь-восемь, Пётр – младший брат моего отца – попросил его подсобить в строительстве новой бани. Родители решили поехать вместе и взяли с собой меня – на тот момент их единственного ребёнка. Путь наш лежал в Мо́роки, что располагались километрах в сорока на берегу небольшой извилистой речки, если не ошибаюсь, Чернуши. Дядина деревня состояла из десяти или чуть более подворий. Люди там жили небогато, но и не бедствовали, потому что умели работать. Пётр и его молодая жена совсем скоро ожидали пополнение, потому и торопились со стройкой.

В то время, как мама и папа трудились, я, скрываясь от палящего летнего солнца, либо играла в тени высокого, раскидистого тополя, либо сидела на песчаном берегу, где речной бриз делал пребывание более комфортным. Другие ребята в Мо́роках были, но они почему-то предпочитали находиться возле своих взрослых. Жители деревни были общительны и дружелюбны между собой, но явно сторонились чужаков. И даже на меня из-за своих изгородей они смотрели не с умилением, свойственным большинству взрослых, когда речь заходит о детях, а скорее с каким-то искренним сожалением или беспокойством.