«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Глава 3 «И тьма вошла в дом»

"Nae’thil venn loráth.

Tirae’venn shalnë thar, sil'aneth venor ail'kara."

Ты не найдёшь там ответов.

Но ты найдёшь тех, кто знает, что грядёт.

Солнце уже стояло высоко над вершинами Мангардаги, но в доме главного охотника свет казался блеклым, словно утро не смогло до конца победить ночную мглу, оставив её клубиться в щелях, под сводами, в дыхании самого дома.

Аден стоял у окна, не замечая, как рука его сжимала подоконник так, что побелели костяшки пальцев. За ночь он словно повзрослел — в осанке, в взгляде, в том, как молчаливо и сосредоточенно следил за каждым шорохом в доме. За закрытой дверью покоев всё ещё спал его отец — или, скорее, лежал в забытьи, от которого никто не знал, будет ли пробуждение.

Кухня давно опустела. Никто не ел, никто не говорил. Только Вайгур молча подкидывал дрова в печь, а Никонио сидел, сцепив пальцы на коленях, уставившись в пол. Лекарь ушёл незадолго до рассвета, пообещав вернуться к полудню. Иола вышла в сад — ей нужно было просто побыть одной, умыться свежим воздухом и слезами, не показанными никому.

Аден вышел во двор. День уже пробился сквозь тучи, солнце отражалось в лужах, оставшихся после ночного ливня, и ветер с гор всё ещё нёс сырой, настороженный холод. Люди начали собираться. Они шли из соседних дворов, с окраин, от дороги, ведущей к предгорьям. Шли с тревогой в глазах, с неуверенностью в походке, с вопросами, которые боялись задать вслух.

Он отвечал каждому, кто подходил:

— Он спит — жив, но пока… пока неизвестно.

И в этих словах звучала не только боль, но и усталость, глубокая, как размытые корни в подмытой земле.

Люди кивали, кто-то останавливался на пару слов, кто-то уходил, так и не решившись сказать ничего. Аден видел, как несколько старух переговаривались шёпотом у дороги. Один из юных охотников стоял с опущенной головой у колодца. Тишина, казалось, только сгущалась — давила между людьми, будто сама Карасильве следила за домом, вытянув тени из своих глубин.

И вдруг, в дальнем углу двора, он заметил Гелу.

Тот стоял, как высеченный из камня: неподвижно, сгорбившись, будто плечи его держали невидимый груз. Его одежда была суха, но вся покрыта бурыми пятнами — следами ночной тревоги, о которой никто ещё не говорил вслух. Ни один охотник из тех, кто вернулся, не смотрел людям в глаза. Все молчали.

Аден подошёл, не сразу, медленно, будто преодолевая не расстояние, а холод, ставший стеной.

— Гела, — негромко произнёс он.

Охотник повернул голову. Его лицо, иссечённое временем, казалось выжженным ветрами. Глаза — тёмные, тусклые, в них не было ни жизни, ни гнева. Только выгоревшая, сгоревшая внутренняя зола.

Он посмотрел на Адена так, будто видел его не первый раз, но впервые — как мужчину.

— Я знаю, что ты хочешь у меня спросить, юноша, — сказал он медленно, будто каждое слово отрывалось от сердца. — Но я не тот, кто даст тебе ответ.

Аден хотел возразить, спросить, вцепиться в него с надеждой вытащить хоть крупицу правды. Но Гела уже продолжал:

— Надеюсь, у твоего отца хватит сил и смелости рассказать, что произошло. И куда нас привела его самоуверенность…

Он не кричал. Но каждое слово ударило, как лязг упавшего железа. Затем охотник развернулся и ушёл, медленно, не оглядываясь, словно нес на себе нечто большее, чем тело, — вину, страх, тень Карасильве.

Аден остался стоять. Сердце его билось глухо, неровно. Слова Гелы отозвались в нём, как зов чего-то древнего и недоброго, как предчувствие, которого он не мог назвать, но которое уже поселилось где-то глубоко, в груди.

Он смотрел, как люди всё ещё подходили к дому. Кто-то спрашивал:

— Правда ли, что он выжил?

— Это из-за магии?

— Он что-то сказал?

Аден молча качал головой, повторяя снова и снова:

— Он спит.

И только сам для себя, про себя, добавлял:

"Но тьма, что пришла с ним… ещё не ушла." Аден стоял, как вкопанный. Мир вокруг начал терять очертания. Кто-то что-то говорил, кто-то похлопывал по плечу, кто-то выражал сочувствие — но всё это не доходило до него. Он шагнул прочь от людей, словно во сне, не замечая лиц, не различая слов. Всё плыло — голоса, фигуры, двор.