«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Глава 7 «Огни под листвой»

"Silvara thirel’naen, maar il’renn saenor el’mir’n."

«Листья скрывают много,

но тепло проходит даже сквозь тень.»

Утро в Илиадорна начиналось с шелеста флажков, что трепетали в морском ветре, натянутые над улицами, как разноцветные нити, связывающие небо с каменными домами. День был ещё юн — солнце только коснулось вод Асха-Марума, и оттуда, с портов, разносился запах соли, пряностей и печёных лепёшек. Город просыпался, но уже пульсировал, как сердце накануне торжества.

Ярмарка охватила центральные площади, разлилась по улицам, словно сама весна сошла с холмов и решила поселиться среди башен Илиадорна. Золотые и медные чаши звенели на прилавках, купцы выкрикивали свои благословения, каждый громче другого. Ароматы жареной рыбы, сладкого вина и засахаренных фруктов смешивались, одурманивая голову — и Аден поймал себя на том, что давно не чувствовал ничего подобного. Мирного, лёгкого, почти настоящего.

Четверо шли среди праздника, не торопясь. Аден — в тёмно-синем плаще без герба, на его боку, как всегда, висел меч, хоть и в тканевом покрове. Вайгур — словно гора, которая решила пройтись по базару; местные уступали ему дорогу с уважением.
Никонио — не сводил глаз с продавщицы зелёных лент и всё твердил, что эти цвета приносят удачу.
А рядом с ними — Иола. На ней было светлое платье цвета дымчатого золота, волосы уложены непривычно свободно, без охотничьих за плетений. Она шла, будто немного скованно, непривычная к взглядам, что невольно бросали прохожие.

— Зря ты смущаешься, — заметил Аден, склонившись к ней ближе. — Ты прекрасна. Они смотрят с почтением, а не с насмешкой.

Иола усмехнулась краешком губ:
— Да я-то и не смущаюсь. Просто платье… не скрипит, не тянет, не защищает от ветра и когтей. Это непривычно. Словно меня раздели, а не одели.

— Можешь взять с прилавка кинжал, будет равновесие, — подсказал Никонио. — Я вот уже присмотрел себе три! Один явно проклят, но зато не дорого.

Вайгур молчал, но иногда кивал на прохожих, словно признавал их существование. И люди отвечали тем же. Странники больше не казались чужаками — не сегодня, не в этот день. Город Илиадорн принимал их, как море принимает реку: мягко, почти незаметно.

На площади за аркой началась игра — метали ножи в круги из дерева, и толпа загудела, когда один из участников выбил самый дальний. Где-то завыла дудка, и заиграла песня с восточных кварталов.

— И все эти люди живут здесь всегда? — спросила Иола, глядя на многоцветье. — Не в походе. Не в дозоре. Просто живут?

— Да, — тихо ответил Аден. — Пока могут.

Они шли вдоль прилавков, неторопливо разглядывая товары. Торговцы наперебой выкрикивали приглашения, звали, манили, расхваливая свой товар — от резных фигурок до зачарованных масел, от кованых пряжек до жареных сладостей.

Аден остановился у одной из лавок, где в тени под парусиной висели меха, охотничьи ножи и добротная северная утварь — котлы с гравировкой, костяные гребни, шкуреные мешочки. Всё это показалось ему странно знакомым — слишком знакомым. Он нахмурился и стал приглядываться.

Меха сшиты по старому узору, швы — в манере северных мастерских Дарисатана. Кинжалы — с волчьими клеймами, какие чеканят у подножия Затуманенного Креста. И тут его осенило, вся утварь из Дарисатана. Он слегка усмехнулся и сказал про себя: «всегда видел, как товары покупают, но никогда не видел где их продают», он продолжил смотреть на все вещи, но уже не с любопытством, а с чувством гордости за свой народ, который делал такие дивные товары, что славились в больших городах. И тут он увидел его

В глубине лавки, на низком складном стуле, сидел бородатый купец с выдающимся животом. Он держал в руках большую чашу и с каким-то ленивым постоянством прихлёбывал из неё мутный напиток, больше смахивающий на кипячёную медовуху. Глазами он ни разу не повёл в сторону подошедших, но голос его прозвучал сразу — хрипловатый, тянущий слова:

— Чего изволите, господа? Меха, кинжалы или иная утварь с севера?..

Аден напрягся, будто что-то неуловимое вдруг зацепило память. Он пытался вспомнить, где же видел этого человека раньше. Толстяк, живот, борода… Чаша… Он точно не был ему незнаком. В этот момент Никонио оказался рядом. Наклонившись, он шепнул тихо, едва касаясь плеча:

— Этот толстяк тут ошивается уже…

Аден обернулся к нему с вопросительным взглядом.

— Помнишь у ворот... после той охоты? — Никонио говорил едва слышно. — Он был на телеге…Маалукши..

— Ах, да… — выдохнул Аден, и в его глазах мелькнуло узнавание. Он бросил взгляд на купца с иной интонацией — с насмешкой и настороженностью. Тот всё так же сидел, не обращая на них внимания, и лениво хлебал из своей чаши, будто вообще не участвовал в этой сцене.

Аден продолжал разглядывать вещи, развешанные на прилавке, пока взгляд его не упал на нечто знакомое. Среди прочих ножей, пряжек и безделушек, полустёртых и почерневших от времени, лежал кинжал. Его сердце кольнуло, будто кто-то сжал его изнутри ледяной рукой. На темной рукояти была выгравирована знакомая символика. Кровь застыла в жилах. Этот кинжал... он всегда был при его отце, словно часть его самой плоти, словно его слово. Он не мог быть здесь — и всё же он был. Аден резко выдохнул, схватил кинжал, как будто боялся, что тот исчезнет или его, отнимут.

— Где ты взял это?! — выкрикнул он, срываясь на ярость, которая горела в груди.

Купец, не ожидавший такой вспышки, вздрогнул, опрокинув чашу. Тёплая жидкость плеснулась на расшитую рубаху.

— Эй, полегче, господин... — забормотал он — Чего ты тут разорался

— Откуда у тебя этот кинжал?! — Аден был вне себя. Его голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся в крик. Руки тряслись, пальцы сжимали рукоять так, будто он держался за последнюю нить. В глазах выступили слёзы — не только от ярости, но и от той тихой, острой боли, что поднимается изнутри, когда память вновь и вновь шепчет одно и то же: отца больше нет… Он едва стоял на месте, грудь вздымалась.