«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Глава 8 «Пленённый Южным Ветром»

"Vël-ithar en’Karasylvë dhe’raan nor’ael."

«Имя твоё уже звучало в корнях Карасильве — задолго до тебя.»

Вечер был прохладным. На востоке сгущались тяжёлые тучи, предвещая грозу, но Адену было жарко — жарко не от погоды, а от мысли. Он шагал стремительно, почти бегом, по мостовой, пересекающей царственный парк. Камни мостовой глухо отдавались под его шагами, будто вторили внутреннему напряжению. Остальные не поспевали за ним. Никонио уже почти бежал, не отпуская Иолу за руку. Лишь Вайгур шёл в самом хвосте — неторопливо, с тем вечным спокойствием, которое раздражало Адена ещё больше.

— Стой, Аден! Стой! — крикнул Никонио, тяжело дыша. — Ты что, злишься на Советника… или на нас всех? Мы-то чем тебе помешали? Стой, говорю тебе!

Он догнал его и схватил за руку — крепко, с отчаянием, как будто пытался вытащить его из огня. Аден резко обернулся, и в его движении было столько сдерживаемой ярости, что на миг показалось — он ударит. Его глаза вспыхнули, как сталь в молнии. Но рядом уже стояла Иола. Она не сказала ни слова — лишь посмотрела строго, по-женски властно. Этот взгляд пронзил Адена сильнее, чем любой упрёк. Он выдохнул, отступил на шаг и опустил руку.

— Да что с тобой, Аден? — спросил Никонио уже тише, с болью в голосе.

— Ничего, — глухо отозвался он, отвернувшись.

— Я знаю, что, — проговорил Вайгур, наконец приблизившись. Его голос прозвучал спокойно, но в нём была сила древней горы.

— Тебе не хватает доброго подзатыльника. Как ты себя ведёшь? Тебя разве не учили, как быть в гостях? Хозяина дома надо уважать — особенно, если он Первый Советник короля. Это не только про вежливость, Аден. Это про честь. Вчера ты чуть не подрался с купцом, сегодня набросился на Тарель, что будет завтра? Пойдешь на совет и кинешься на короля? Твоя ярость сейчас — как меч в пламени: греет, но плавит рукоять, пока ты сам не обожжёшься.

Аден стоял молча. Его взгляд был устремлён в тень деревьев — туда, где не было ответов, и где каждый шаг оборачивался глухим эхом. Внутри него нарастал крик, которому не хватало слов, чтобы вырваться наружу. Он тяжело выдохнул; плечи поникли, будто под невидимой ношей. Голова склонилась — не как у воина, побеждённого битвой, а как у того, кто утомлён тем, что в этой битве не видно конца.

Он стоял, словно дерево под натиском бури — ещё крепкое, но уже гнущееся.

— Не знаю... — хрипло вырвалось у него. — Не знаю, что со мной происходит...

Он поднял глаза, и в них горело пламя — дикое, сбивчивое, полное боли и упрямства. Там были гнев, растерянность, утрата и жажда смысла, которого никто не дал.

— Всё кипит внутри. Ярость… отчаяние. Особенно — незнание. Почему он отправил меня сюда? Почему... ничего не сказал? Я не попрощался с ним. Я даже не знал, что он умер… — голос его сорвался, и последние слова он выдавил почти шёпотом, но они прозвучали сильнее любого крика: — Я не смог похоронить собственного отца.

Он отвернулся, сделал шаг — как зверь, загнанный в угол. В нём не было ни покоя, ни опоры. Иола побледнела, порывисто потянулась вперёд, но тут же остановилась. Сейчас нельзя было касаться — только быть рядом.

— Я не хочу идти на Совет. — Голос Адена стал ниже, срывался на глухие паузы. — Завтра утром мы уезжаем. Все вместе. До рассвета. Я закончу кое-что, и больше не хочу быть частью их молчания. Встретимся у восточных ворот.

Молчание повисло над ними — натянутое, будто струна. Никонио шагнул ближе. Его голос дрожал, но был твёрд:

— Мы не оставим тебя. Ни в этих стенах, ни за ними. Если нужно — уйдём. Но, Аден… не сжигай всё, что держит тебя за руку. Есть тьма, которая питается молчанием. А есть мы. Говори с нами.

Вайгур подхватил:

— Есть путь, который ты не выбираешь. Он сам зовёт. И даже если уйдёшь — он приведёт обратно. Но уже другим. Ответы не в Совете. Они — в тебе. Только не сломай себя сам. В гневе легче всего разбить не врага, а собственную душу.

Аден кивнул. Его взгляд прошёлся по лицам друзей — поочерёдно, словно прощаясь. Глубоко. Медленно. Затем он развернулся и ушёл, растворяясь в вечерних тенях. За ним остался только звук шагов и воронье карканье где-то в вышине.

Ветер с побережья налетал порывами, солёными, хриплыми, будто само море шептало: «Не останавливайся». Он шёл быстро, почти стремглав, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Виски стучали глухо, будто шаги отдавались внутри. Слёзы всё ещё жгли глаза, но теперь это была ярость — тяжёлая, горькая, очищающая. Та, что делает сердце похожим на закалённую сталь.

Парк остался позади — мрачный, с ветвями, похожими на иссохшие пальцы. На мгновение Аден остановился у фонаря, где свет разбивался в лужах, будто отражения тоже не могли найти опоры. Он провёл ладонью по лицу — коротко, резко — и отбросил остатки слабости. Юноша, загнанный болью, исчез. Вместо него шёл охотник. И добычей был не зверь, а человек. И — то, что этот человек украл.

Маалукши. Купец с лицом, как масляная лепёшка, с глазами, которые никогда не смотрят в лицо. Голос у него был приторный, будто облеплен липким мёдом. А душа — как склад старых плесневелых мешков.

Аден помнил ту первую встречу: шум рыночной площади, запахи специй, вино, возгласы торговцев. Он сразу заметил Маалукши — и запомнил. А с того дня следил.

Сегодня днём, пока в доме Советника подавали блюда, Аден стоял в тени под навесом и наблюдал. Торговец больше не выставлял кинжал. Теперь он носил его при себе. Спрятал. Упрятал, будто понимал: это не просто вещь. Это трофей. Добыча. Чужое прошлое.

Теперь Аден шёл к «Глотке русалки» — припортовой таверне, где тот каждый вечер упивался жиром и дешёвой славой. Свет фонарей дрожал, как воск, окна дышали винным перегаром, рыбным духом, влагой от бухты.

Там, внутри, за низкими потолками и трескучим смехом, ждал тот, кто посмел тронуть его кровь. Его семью. Его честь. Аден не знал точно, что сделает. Украдёт? Заберёт силой? Но знал одно: кинжал будет у него.