«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Глава 10. «Тропа Мхов и Теней»

«Lai’ven tor sialel, nai’drien kel’taeir.»

«Там, где теряется тропа, начинается испытание сердца.»

Гостевой дом «Серый Ключ» стоял на окраине Илиадорна, окружённый тонкими серебристыми ивами и кустами душистых роз. Скромный, но с душой: выскобленные каменные ступени, деревянные ставни, выкрашенные в пепельный синий, узкие окна, в которые по утрам заглядывало мягкое прибрежное солнце. Иола полюбила этот дом с первой ночи, когда они укрылись здесь после долгого пути.

Сад за домом был укромным — будто его бережно оберегала сама тень города. Иола сидела на старой резной скамье, утонувшей в зелени и опавших лепестках. Волосы её были распущены — небрежно, непривычно. Медные пряди, унаследованные от отца и брата, струились по плечам, шевелились от вечернего ветра и пахли, как трава после дождя.

Совсем недавно она плела их в тугую косу, как подобает воительнице. А теперь сидела среди роз — не как та, что держала меч, а как тихая, забытая песня.

Она смотрела в одну точку, не двигаясь. Мысли были вязки, как мёд в осеннюю стужу. Перед глазами всплывали лица: Аден, Никонио… и Вайгур, уходящий на Совет с тем суровым выражением, что она знала с детства. Но даже он улыбнулся на прощание — и это тревожило её больше всего.

— Сидишь тут, как загнанная ласточка, — прозвучал мягкий голос.

Иола не вздрогнула. Этот голос она узнала бы всегда — тёплый, шершавый, как корочка свежего хлеба.

На плетёной дорожке стояла Яресса — стряпуха, округлая, румяная, с руками, пахнущими орехами и тмином. В руках у неё был разнос с дымящимся ломтем лимонного пирога.

— Хотела тебя немного подсластить, деточка, — сказала она, опускаясь рядом. Медленно, как умеют только старые женщины, не нарушая тишины сада.

— Благодарю вас, — тихо сказала Иола, глядя на пирог, будто он был частью сна.

Яресса кивнула и пододвинула угощение:

— Сила не только в стали, милая. Иногда она — в терпении. В ожидании. В том, как ты держишь ложку, а не меч.

Иола опустила взгляд и тихо выдохнула:

— Я не привыкла ждать. Не так... не в тишине. Мы не знаем, где они. Аден и Никонио могли попасть в засаду. Или… хуже.

— А могли просто устать и заснуть под деревом, — перебила её Яресса.

Иола слабо улыбнулась — почти незаметно.

— Спасибо, — прошептала она и взяла угощение.

Пирог был тёплым, с горчинкой цедры и солнечной сладостью. Яресса тем временем продолжала, глядя куда-то вдаль:

— Этот сад... Я сама его вырастила. Не думай, что я только стряпаю. «Серый Ключ» — дом для всех, кто потерял берег. Я здесь не только на кухне. Я и землю эту знаю, и птиц, и каждый корень. Вот здесь — моя тишина. Мой порядок. Моя жизнь.

Иола жевала медленно, внимательно слушая.

— Ты можешь чувствовать здесь себя как дома, — добавила Яресса. — Сад примет. Он всегда примет. Из кухни донёсся крик:

— Яресса! Меду недолили!

— Ох, хвала свету, без меня они и яйца сварить не могут, — проворчала стряпуха, поднимаясь. — Съешь до крошки, ясно?

Она быстро пошла по гравию к дому, оставив Иолу одну. Лепестки осыпались, птицы суетились в кустах, воздух наполняли запахи тмина и лимона. Иола прижала ладонь к груди. Что-то внутри пошевелилось — не страх и не боль, но тонкая нить, тянущаяся к далёкому.

Дарисатан — северный дом. Узкие окна, мохнатые сосны, голос матери, зовущий к столу. Отцовские руки. Запах дыма. Детские шаги по снегу.

А дальше — Карасильва. Величественная, тёмная, живая. Лес, откуда пришло многое и ушло ещё больше. Лес, в чьих ветвях пряталась судьба.

— Для каждого его родной край — это его дом, — прошептала она, и слеза, незамеченная, скатилась по щеке.

Она сидела в глубине сада, вдыхая солоноватый воздух заката, и думала о севере. О ветрах, что пахнут хвоей. О тихих рассветах в землях Карасильвы.

А здесь, в южном городе, шум не стихал никогда — гул улиц, крики портовых глашатаев, звон канатов и цепей. Всё казалось чужим. Иола вдруг поняла: она скучает. Не по месту — по миру, в котором сердце знало покой.

Она не сразу заметила, что кто-то подошёл. Тонкая тень скользнула между деревьями. Мальчишка — лет десяти, может, чуть старше. Худой, босой, в рваной накидке, испачканной землёй и сажей. Он стоял, сжав кулаки, будто собирался с духом. Лицо у него было испуганным, как у загнанного зверька.

Иола поднялась. Их взгляды встретились — уставшие, настороженные.

— Что ты ищешь, мальчик? — тихо спросила она.

Он шагнул вперёд, потом ещё раз, и наконец дрожащим голосом сказал:

— Г-госпожа... мне велели передать... Это от господина Адена...

Он протянул скомканный листок — испачканный, пахнущий рыбой и смолой. Пальцы дрожали. Как только бумага коснулась её ладони, мальчик отпрянул и, не дожидаясь слов, бросился прочь. Пронёсся через изгородь, исчез в зарослях, оставив за собой лишь лёгкий шорох листвы.

— Подожди! — крикнула Иола, но было уже поздно.

Она медленно вернулась к скамье. Сердце стучало неровно. Пальцы развернули записку. Почерк был знаком — резкий, уверенный, как у Адена. Но что-то тревожило.

«Я узнал о том, как погиб мой отец, и немедля еду за ответом. Не ищите меня. Я дам знать, если найду ответы. Свиток из Севендильской обители — это лишь обрывок. Все ответы в самой обители… Их надо найти. — Аден»

Она перечитала. Ещё раз. Но нет — Аден не стал бы уезжать вот так. Не поговорив. Не попрощавшись. И не стал бы передавать письмо через уличного мальчишку. Не на скомканной бумаге, пахнущей рынком и ржавой смолой.

Но главное — печать. Охотничья печать Адена — медведь с распахнутыми лапами, древний знак их рода — всегда была при нём. Он носил её на цепи у груди. Но в тот день, когда исчез, она осталась в его комнате. Они нашли её тогда, аккуратно оставленной среди личных вещей, как будто он снял её намеренно.

А теперь она — на этом письме. Иола сжала пергамент. Почувствовала — не страх, а ощущение взгляда, словно кто-то наблюдает за ней из-за стен сада.