«корни Карасильве», Книга первая "Сквозь Листья Судьбы"

Глава 15. «Ложь во имя истины»

«Thal'vire nei daelen oru'saa…

Vair’meth sael, meth’lai taar.»

«Пламя за истину, ложь — как дар.

Всё ради света, даже сквозь тьму.»

Корабль вошёл в бухту на двенадцатый день пути. Наэлурия стояла у поручней, ветер путал её волосы, лицо щипал солёный воздух. Под пальцами — шершавый металл, под ногами — качающаяся палуба, а впереди — город, плывущий в мареве жары. Волны лениво шлёпались о борт, и над крышами уже поднималась не морская дымка, а сухой, жаркий туман — словно раскалённое дыхание пустыни.

Город раскинулся перед ними, как видение. Он был чужой и завораживающий. Величественные резные стены, башни, купола, тонкие минареты — казалось, весь он вырезан из песчаника и меди, застывший в янтаре времени. Над улицами висели яркие ткани и флаги, шевелимые ветром, будто чьи-то взгляды. В нос ударяли тяжёлые запахи: кориандр, тмин, раскалённый металл… и что-то ещё — тревожное, чуждое.

— Это… не тот город, что я ждала, — прошептала Вельри, будто боялась потревожить тишину.

— Нас купили, — тихо сказала Арения. — Нам не скажут, куда везут. Пока не решат, что с нами делать.

Их встретили почти с почестями. Посадили в крытую повозку, устланную шёлком, и повезли по улицам. Наэлурия молчала. Глаза её цеплялись за лавки, за вывески, за лица прохожих. Всё здесь было не как дома. Ни одной знакомой черты. Илиадорн казался далёким сном.

Здесь люди носили лёгкие одежды, приталенные плащи. Их не пугала жара — они были частью её. А она — нет. Она была белой птицей, выброшенной в пекло.

Повозка выехала с шумных улиц в покой: белокаменные стены, узкие аллеи с тенистыми деревьями, журчащие ручьи. Искусственные, и всё же настоящие. Фонтаны звенели, как голос воды в песне. Можно было напиться. Можно было поверить, что это просто красивый дом.

Наэлурия не верила. «Чем больше ласки — тем глубже ловушка», — думала она. Их завезли во двор с конюшнями. Солнце отсвечивало в медных кольцах ворот. Девочек стали выводить по одной. Их встретила женщина с вытянутым, худым лицом и твёрдым, уверенным голосом:

— Добро пожаловать в Аскарави. Меня зовут Зайрах Шадир. Отныне вы будете делать всё, что я скажу. Живо за мной.

Наэлурия шагнула вперёд. Ноги казались ватными. Раньше она ступала по коврам. Теперь — по горячему камню чужой земли.

Дом был обнесён высокой стеной. Старый, но ухоженный. Внутри — красота. Водяные фонтаны в центре внутреннего двора, лёгкие занавеси, трепещущие на ветру, балконы, усыпанные цветами. Дворня ходила беззвучно, не поднимая глаз. Эта тишина была страшнее крика.

— Мы пленницы, да? — спросила тихо Элна.

— Мы — товар, — ответила Арения.

Наэлурия ничего не сказала. Это не было ударом, не было и неожиданностью — лишь болезненной ясностью, прорезавшейся вдруг сквозь плотную вуаль надежды. Правда пришла слишком быстро. И оказалась именно такой, какой она боялась её увидеть.

Их повели по гулким коридорам, вверх по лестнице, в самый дальний угол усадьбы. Дощатые ступени тихо поскрипывали под ногами, как будто жаловались на каждое движение. Внутри пахло старым деревом, лекарственными травами и чем-то ещё — неуловимым, пряным, чуть горьковатым, что Наэлурия не могла распознать.

Комната, куда их завели, была чистой, но словно слишком правильной. Четыре кровати, выстроенные почти в линию, два шкафа, столик в стороне. Белые шторы полностью закрывали окна. Свет пробивался сквозь ткань тусклыми полосами, от которых делалось неуютно. Казалось, будто за окнами — не мир, а пустота.

— Шторы не трогать. Окна можно открыть — только настежь. Без высовываний, — жёстко сказала Шадир. — Без лишних звуков. Не выходить. Прислуга всё принесёт. Если будет нужно.

Она ушла, без объяснений, без вопросов. Между комнатами тянулся широкий коридор, вдоль которого стояли низкие диванчики и деревянные стулья. В углу — полка с книгами. Под потолком мерцали тусклые лампы. Большое окно в торце коридора, завешенное той же белой тканью, медленно колыхалось от сквозняка, будто дышало вместе с домом.

Они разложили вещи. Мира с Левеной тихо переговаривались. Арения долго молчала, потом села на кровать и закрыла глаза. Наэлурия же всё никак не могла привыкнуть к ощущению твёрдой земли под ногами. После долгих дней на качающемся корабле казалось, что сама реальность стала зыбкой, как волны.

Дорога истощила её. Всё тело было будто не своё. Её бросало то в жар, то в озноб, кожа горела, а потом леденела, как после лихорадки. Иногда руки дрожали — не от страха, а будто изнутри. Сны не отпускали, они были слишком яркими.

Сон о доме, сестре, об отце. А чаще — лес, чужой, дышащий. Он звал её, хотя она никогда не бывала в нём. И среди этих снов — Аден. Он стоял, ждал её. Иногда говорил слова, которых она не помнила после пробуждения, но которые отзывались в сердце, как эхом.

Вечером, после ужина, Наэлурия вышла в коридор. Она не могла дышать в этой комнате. Её сердце колотилось слишком быстро. Пульс бился в висках. Она опустилась на скамью у стены, уткнулась в колени и долго просто сидела, глядя в пол, будто в нём мог скрываться ответ.

Справа присела Арения. Девушка села так легко, будто всё это — просто путешествие, просто временное неудобство.

— Ты почти не спишь, — сказала она тихо. — Я слышу… ты бредишь по ночам.

Пауза. — Тебе снятся странные сны?

Наэлурия медленно повернулась к ней. Она хотела соврать. Сказать — нет, ничего. Но взгляд Арении был внимательным. И всё же… что-то в нём её настораживало. Как будто за этой заботой была тень.