Король и Королева

Часть 2. Откровение (IV)

– Самое главное сейчас – определить, по какому праву его высочество будет вести боевые действия в других областях, – сказал синсеарх. – Хорошо, что договорённость с графиней, представительницей графа Отардатского, достигнута. Но после освобождения графства его высочеству предстоит вступить в Ильтузер, в Уриту, и, возможно, в Лорим и Санкерин. Также беспокойные слухи доходят из Нарвильда. Невозможно узнать мнение законного правителя Ильтузера, поскольку до сих пор неизвестно, кому предстоит наследовать эти земли после их освобождения, и остались ли вообще прямые наследники, но Ойкумене необходимо как-то объяснить вступление оданесских армий на чужую территорию.

– Вы и сами считаете, что война с Диким мостом – недостаточное основание? – нахмурился я.

– Неважно, что я считаю, или как к представителям Дикого моста относятся другие. Важна вескость формального предлога. Увы, «борьба со всеобщим врагом» – недостаточное основание, хотя бы потому, что многие поддерживают адептов ложной Истины в их стремлении распространить своё влияние на весь мир. Нужно что-то большее – либо договорённость с законным правителем области, либо какие-то законные права отстаивать общие интересы.

– На что вы намекаете, глубокоуважаемый?

Синсеарх развёл руками.

– Лишь на то, что советникам вашего высочества придётся серьёзно обдумать этот вопрос. Возможно, в каждом отдельном случае потребуется отдельный предлог, либо же один-единственный на все случаи.

– Какой, например?

– Предположу, что нам, допустим, следует повсеместно разъяснять недопустимость и ложность идей Дикого моста, всего, что проповедуют его представители. Возможно, придётся поручить это дело священнослужителям и проповедникам. Поверьте, ваше высочество, что-то подобное просто необходимо.

Синсеарх держался так естественно, словно уже многие годы служил мне, и нет ничего удивительного, что мы снова трудимся вместе. Эта его уверенность и спокойствие заставляли меня нервничать. Казалось, он уже придумал ловушку, в которую я попадусь, и видит, что всё идёт как по маслу, спастись жертва не успеет. Почему мне так казалось? Я не знал. Причин подозревать синсеарха – герцогского канцлера – не было ни единой. Просто очень уж подозрительна была его сговорчивость: только недавно он служил моей сестре, а теперь стал служить мне, как будто так и надо. Где внутреннее сопротивление? Где подозрительность? Где сомнения в том, что отныне я действительно верный сын Четверых и злейший враг Дикого моста?

Этот пожилой грузный краснолицый тан терпеливо объяснял мне, что война войной, но в дела всё-таки лучше вникнуть, и он готов помочь с этим. И хоть, разумеется, мне предстоит вести войну во множестве областей, и дело не терпит отлагательств, сейчас мне стоило бы задержаться в Оданесе. Ну, хотя бы затем, чтоб подданные немного ко мне привыкли. Мне всё хотелось спросить: «Так вы мне доверяете, или просто прикидываете, куда укусить»? Невозможно было поверить, что вся оданесская верхушка вот так сразу смирилась с моим существованием.

Я ведь и сам пока не вполне верил, что получил власть по праву. Да и получил ли в действительности… В действительности меня это мало волновало. Мне просто нужна была армия, чтоб продолжать начатое.

Но большинство приближённых Нельверги относились ко мне хоть и с подозрением, но, в общем-то, терпимо. Даже архет, который раньше был враждебен, теперь охотно шёл на контакт и показывал, что готов повиноваться. Он предложил отличный план наступления оданесских армий на Пепельную Шийю, причём под моим командованием… Вот зачем ему-то задерживать меня в герцогстве? А зачем то же самое нужно синсеарху? А старшему витту, герцогскому первосвященнику?

Последний попросил меня о встрече на следующий день после интронизации и долго говорил о том, как чудовищно безбожие адептов Истины, что противостоять им нужно обязательно, поскольку без веры в Четверых Ойкумена существовать не сможет. Впрочем, благообразный старик был очень умён, это сразу чувствовалось, и разговаривал он со мной не только лишь о том, чего от священнослужителя следовало ожидать. Кое-что он говорил и о практическом значении религии, об оружии, в которое её можно превратить, а ещё намекнул, что я, если желаю, могу задавать ему любые вопросы о богах. Может быть, мой интерес к Четверым как-то сумел просочиться из той маленькой уютной комнатки, где мы с Нельвергой обедали после интронизации?

И могу ли я теперь вообще хоть что-нибудь держать в тайне?

Мне не хотелось обсуждать религиозные вопросы с таким высокопоставленным виттом – сейчас они казались мне слишком личными – но о том, как он относится к мнению народа, что я будто бы предстатель Бога-Сына, и не ересь ли это, не мой ли грех, всё-таки спросил. Священнослужитель постарался меня успокоить. Он рассуждал просто: если Господу, будь то Отец или Сын, было бы неугодно подобное мнение, он не внушил бы его людям и даже многим проповедникам. Нет, моей вины тут в любом случае нет, да и откуда мне знать, что люди не правы? Этого даже служители не могут знать наверняка.

Он смотрел на меня вдумчивыми умными глазами и, казалось, был совершенно искренен. Он говорил, что, может быть, сам Бог-Сын принял решение на мой счёт, когда пощадил меня после магического удара. Никто не может знать этого наверняка. Но божья воля легко может объяснить такую резкую смену… взглядов. Я понял, на что он намекнул, и он знал, что я понял. Мне понравилась его прямолинейность – остальные обходили вопрос резкой перемены моих воззрений так старательно, как обходят осиное гнездо или болотные «окна». Может быть, ждали, что я ужалю, хотя в действительности мне очень хотелось обсудить с кем-нибудь всю ситуацию честно, откровенно, без вежливых светских тонкостей.