Король и служанка

Глава 6

Мягкие листья яблоневого дерева смотрели вниз с гибкой дуги ветки. Но таким слепящим светом сияли треугольники на стекле вазы, что всякая растительность в этот миг казалась в ней ворохом сена.
Грозы, отступившие в последние два дня, сегодня снова взялись за старое – и едва ли с меньшей силой. В небе, стянутом иссиня-чёрными буграми туч, то и дело мелькали холодные разряды молний. Ветер не свистел и не выл, он теперь задыхался, кричал от боли, рвался и рвал. Рвал всё от края до края, до чего только мог дотянуться своими могучими и грубыми пальцами. Ломал в тяжелых объятьях старые телеги и ветхие постройки, с хрустом грыз деревья, мучил травы, мял цветы.
В полутемной террасе самой большой башни замка Осткардов было тепло и уютно. Огонь в камине давно догорел, но света от двух свечных огарков с игриво танцующим пламенем вполне хватало и без него. Все картины и гобелены были скрыты за тяжелой тканью портьер. Клубы пыли метались в углах. Книжные шкафы, заставленные бесконечными книгами, нависали пугающими башнями, словно бы грозясь скинуть ветхие корешки фолиантов на голову. Сожгла бы всё к чёрту. Но возиться с этим себе дороже. Пока.
И цветов здесь больше не будет. Так решено раз и навсегда. Ещё вчера выкинула все до последнего прямо в коридор. Эти мыши – слуги – собрали всё так быстро не потому, что всегда так хорошо работают, а потому, что боятся её. Они с каждым днём боятся её всё больше. И они на верном пути, потому что гнев её растёт, а боль так раздирает на части, что она готова вцепиться в кого-нибудь прямо сейчас и избить до полусмерти.
Нервно поджав губы, Изабелла Осткард с присвистом выдохнула и закрыла глаза. Она уже три дня не находила себе места. Три долгих дня её жизнь казалась ей самым настоящим кошмаром. Пока что вести о произошедшем не ушли далеко. Но надолго ли? Заткнуть сопливые причитания Августа о его бесценной Агате было, пожалуй, сложнее всего. Пришлось выкручиваться. И она выкрутилась. Так что у неё пока есть время. Мучительное время! Разъедающее её, убивающее своей тягостью и ожиданием. Что ей теперь делать? Почему нет никаких новостей? Почему на её вопросы не дают ответа? Когда их дадут?..
Словно вторя вопросу госпожи, на террасу вдруг вбежал щупленький служка, одетый в выпачканную в пыли одежду.
— Нашлись! Нашлись, моя леди! Они… они здесь!
— О чём ты?
По лицу леди Осткард скользнула тень острого раздражения. Голова болела – да так, что мало не покажется. Изабелла сжала зубы и, приложив кончики пальцев к виску, помассировала его. Не в силах отдышаться, слуга никак не мог вымолвить и слова, стоял, уперев руку в колено, одновременно с этим ухватившись за бок. Рыбьими глазами он смотрел на свою леди.
— Говори, наконец, в чём дело! — рявкнула Осткард.
— Ваши воспитанницы вернулись!
— Как?.. — Изабелла резко выдохнула, позабыв о головной боли, бесконечных грозах и всём мире разом. В одно мгновение поднялась с украшенного шелком кресла и взглядом острым, словно кинжал, пригвоздила слугу к месту. — Вернулись?! Когда?
Серый окружающий мир неожиданно вдруг снова обрел краски. Неужели?! Неужели это испытание закончится, не успев начаться? Осткард крепко сжала дрожащие ладони в кулаки. Она готова была взреветь от нахлынувшего ликования. Но нет, нет. Ещё рано!
— Только-только, моя леди! — раскланиваясь то сяк, то этак, блеял слуга. — Живые и здоровые! Даже удивительно…
— Девчонка, — едва ли не задыхаясь от волнения, спросила Изабелла. — С ними была служанка! Она вернулась? Она с ними? Говори немедленно!
Слуга не на шутку растерялся. Перестал сгибаться в ненужных поклонах, как-то сжался и захлопал глазами, пытаясь, видимо, понять, почему его леди вдруг спрашивает о служанке её горячо любимых воспитанниц.
— Я… Моя леди… Не знаю… — Дряблая кожа мужичка покрылась красными пятнами, глаза заблестели страхом. — Право, не знаю…
— Идиот! — рявкнула Белла, резко разворачиваясь. Полы её легкой накидки взметнулись в воздух, сверкая в полутьме дорогими нитями. — Веди сюда Лизу и Анну – и побыстрее!
— Слушаюсь, моя леди, слушаюсь!
***
Девушки вошли в полутьму пахнущей мускатом комнаты через четверть часа. Обе выглядели настолько отвратительно, что Изабелла Осткард недовольно сморщила носик. Конечно, сейчас её любимые воспитанницы не были похожи на тех, чей род был тесно связан с королевской кровью. Впрочем, они вообще не были похожи на людей в этих своих выпачканных в грязи, крови и смрадном гнилье платьях, со спутанными, грязными волосами, из которых торчали листья и кусочки веток. С лицами бледными, измученными. Глаза обеих сестер Нэтт, под которыми залегли глубокие тени, горели, словно маленькие светлячки. У Лизы, ставшей в разы уродливее, – радостью, у Анны, которую, казалось, не испортит и большее количество грязи и ссадин, – неприязнью.
«Отчего бы?» — этот вопрос, словно тень, промелькнул в голове леди Осткард, но она сразу же лениво отмахнулась от него. Сейчас её интересует другое.
— Вот и вы, девочки, — жеманно улыбнулась Белла.
Её просто трясло от нетерпения. Резкая боль снова кольнула в висок тонкой иголочкой, и леди поморщилась. Дотянувшись до золотого колокольчика с тонкой фигурной ножкой, Изабелла легонько махнула им. Звон прорезал тишину комнаты и тут же исчез, словно бы его и не было.
— Дорогая леди! — прощебетала Лиза, сжимая грязную ткань юбки в исцарапанных пальцах. — Мы живы! И вернулись к вам! Мы вам столько всего…
— Я рада, что вы живы и что вернулись, — отрезала Осткард.
Лиза осеклась. Её большие глаза хлопнули, наполняясь недоумением, Анна же лишь поджала губы. В дверь постучали, и через секунду на пороге показался кто-то из слуг.
— Вина – и побыстрее. Девочкам – ванну.
Слуга исчез так же быстро и тихо, как и появился. Лиза облегченно выдохнула, услышав про ванну. Если её леди заботится о ней, значит, ещё не всё потеряно. Да и с чего должно быть что-то потеряно? Разве кто-то виноват, что их, несчастных воспитанниц леди Осткард – особ, на минуточку, королевской крови, – связали своими путами дикари-разбойники, чтобы продать в плен северного короля? Конечно, нет. Но чем-то госпожа недовольна. И Лиза обратила на это своё пытливое внимание.
— Девочки, сразу хочу сказать, что в данную минуту меня не интересуют детали и подробности вашего похищения и спасения, — отозвалась Изабелла, вальяжно оправив волосы и направляясь к высокому окну башни, выходящему на Осткардские сады. Её никто не перебивал. Это хорошо. Хотя ощутимая обида и немой вопрос повисли в воздухе разве что не парусом с буквами. — Я рада, что вы живы, и что вы вернулись, потому что теперь я смогу у вас, надеюсь, узнать то, что меня интересует.
— И что же вас интересует, леди Осткард? — тихо спросила Анна.
Лиза сложила руки на груди, кинула злой взгляд на сестру и снова уставилась на леди Осткард. Изабелла повернулась к девушкам и мягко улыбнулась. Всё её лицо словно бы излучало дружелюбие и заботу, но пронзительный взгляд серо-зелёных глаз был ядовит, словно олеандр.
— Где Агата?
У Лизы вытянулось лицо. У Анны дрогнули руки. Молчание затянулось.
— Ну? Где эта дрянь? — выждав, рявкнула Изабелла. Она тряхнула перед собой кулачками и разве что не зарычала. — Служанка! Отродье моего никчемного муженька! Где она?
Лиза открыла рот и тут же его закрыла. Позеленев от ошеломления, она даже не знала, что и сказать.
— Эта дрянь спасла нам жизнь, — отчеканила Анна.
— Ах да! Вы же теперь с ней лучшие подружки, — мгновенно пришла в себя старшая Нэтт, в очередной раз зло сверкнув взглядом в сторону сестры.
Изабелла подавила всколыхнувшееся удивление. Все остальные вопросы позже. Сначала надо узнать, где девчонка.
— Агата осталась там, — ответила Анна. — В Нортоне.
Белла в ту же минуту ослабела. Ухватилась за край стола и выдохнула:
— Она жива?
— Да. Она в плену у короля Ренери.
— Почему… — прохрипела леди, с усилием опускаясь в кресло. Её накрыло сказочное облегчение. — Почему он не убил её?
— Из-за испытания, — Анна нахмурилась и поджала губы.
— Поясни, — велела Изабелла, после чего Анна коротко рассказала ей обо всём, что случилось.
Изабелла откинула голову на мягкую ткань кресла, закрыла глаза. Капли пота заскользили по вискам. Зря она боялась. Зря, зря, зря!..
Леди Осткард вдруг стало смешно, и она рассмеялась. Сестры Нэтт испуганно замерли, наблюдая за своей госпожой.
— Ренери, Ренери… — бормотала Изабелла, улыбаясь страшно, хищно. — Ты всегда был таким мечтателем… Это тебя и погубит, Рене. Это тебя и погубит. Обещаю.
***
Змейки едкого дыма вились в полутьме над столом, заставленным гибкими склянками. Там, у чёрного от копоти потолка, они сплетались в серое месиво и быстро растворялись, поглощённые влажным воздухом. Огонь в низком камине потрескивал и пыхтел, плюясь искрами и дымком, но совсем не согревал. Скрипнула старая ставня – приоткрылась, впустив в мрачную темень комнаты пелену звёздного света: бледным рукавом он коснулся рядка пробирок с цветными жидкостями, банок с костями, ягодами, упал в клубы пыли, подрагивающие в углах, разлился на битой посуде и по кускам воска, застывшим на низких глиняных подсвечниках.
— Скажи мне, как это случилось?
Его хриплый голос заставил Изабеллу вздрогнуть, после чего она в сотый раз за этот вечер отмахнулась от липкого страха. Его голос всегда был таким. Он сам был таким – сотканным из умерщвляющего ужаса и давящей жестокости.
— Они были в лесу, — пояснила она. Повозила краешком птичьего пера по тарелке с мелко нарезанными кореньями зверобоя, но почти сразу брезгливо отдёрнула руку. — Девочки отправились на пикник и взяли с собой её… эту чернь. На них напали Шейронские разбойницы, взяли в плен… и вот, пожалуйста. Дальше ты знаешь.
— Как ты это поняла?
— Поняла что?
— Что это Шейронские разбойницы?
Изабелла нервно дёрнула плечиком. Вскинула взгляд и почувствовала, как бледнеет. Он всегда казался ей чересчур увлеченным мраком и колдовством. Но теперь он был близок к вершине своего триумфа, предварительно погрузив себя на самое глубокое дно этой бездны. Ему там нравилось, и он не хотел, чтобы было иначе. Признаваясь себе, Изабелла совершенно честно отвечала, что ей тоже. Она любила его таким и не хотела, чтобы он менялся.
Он был пугающе страшен – своим давящим душу взглядом светлых, словно жемчуг, глаз. Своим исчерченным шрамами лицом, тонкими губами и крючковатым носом. Но более всего любовью к тёмным материям, которые он сначала изучал годами, денно и нощно, а теперь ткал, как наполненный смертоносным ядом паук ткал свою паутину-ловушку.
Таким, верно, и должен быть колдун.
По крайней мере, Белла всегда знала Айзакса таким – и никогда другим.
— Они назвали свои имена, — ответила она, беря себя в руки. — Шианна, Лютильда, Ранеа. Эти имена знают все живущие у приграничных лесов и на севере, и здесь. Вообще-то им была нужна я, но Дактеан, этот сребролюбивый идиот, решил, что раз меня им не достать, то для Ренери сойдут и мои воспитанницы.
— Девочки всё рассказали тебе?
— Всё. Абсолютно всё – от и до.
Он замолчал. Не говоря ни слова, опустил взгляд и остановил его на строчках одной из открытых книг, лежащих перед ним на низком деревянном столе. Белла ждала. Терпкий запах зелий щекотал ноздри, вызывая тошноту, и мошкара беспрестанно жужжала, окружив чёрным скопом веники из сухих растений, подвешенных к потолку. Это жужжание раздражало. Непомерно сильно, почти до злости. Почему?
«Так всегда, когда он мной недоволен – я ненавижу весь мир».
Нет, всё-таки она любила его до отвращения сильно, хотя её любовь и была обречена – Айзакс был далек от чувств и даже чувственных желаний, по крайней мере, до тех редких часов расслабления, которые он себе позволял. В эти часы она всегда оказывалась рядом. Она ждала их столько, сколько потребуется, чтобы вложить всю себя именно в эти мгновения и с жадностью забрать всё то, что давал ей он.
После – лишь горечь. Страшная и ослабляющая горечь сожаления о том, что вновь эти часы придут ещё очень нескоро.
— Она у Ренери.
— Да.
— Ты знаешь, что это значит, Изабель?
Он посмотрел на неё, доставая взглядом до самого донышка её души. Как холодно… Невыносимо. Но хуже лишь огонь его гнева, который отравлял её, врываясь в закоулки её сердца через этот взгляд.
— Знаю, — осипнув, прошептала она. — Знаю, что остался всего один месяц…
— До чего?
Глаза-жемчужины сверкнули в полумраке комнаты, и голос Беллы дрогнул:
— До того, как она получит то, что тебе нужно.
— Тогда как ты умудрилась упустить девчонку прямо сейчас?!
Его крик оглушил. Она сгорбилась и прижала подбородок к груди. Руки затряслись, ком уперся в горло. Ночь вдруг как-то отсырела, показалась ледяной, утягивающей в смертельную темноту зыбкого марева.
— Но ведь ты не знаешь, где это должно случиться… — онемевшими губами пробормотала она, едва-едва заставляя себя разогнуться.
— Мне и не надо это знать, главное – знать когда. В этот день она получит третий дар. И этот дар нужен мне.
Айзакс сжал в длинных пальцах осколок одного из алхимических сосудов, превращая его в крошево. Черная кожа перчаток заблестела от стеклянной пыли.
— Он у тебя будет.
— Будет, — почти прорычал он, затем помолчал и уже спокойно добавил: — Мне всё равно, где она. У Сиэлька или у Ренери. Когда у неё будет то, что мне нужно, я достану её. Но это я, а у тебя проблема, Изабель. Ты помнишь?
— Помню, — сжав зубы, процедила Белла. — Сколько у меня времени?
— У тебя его нет, — прошипел Айзакс. — Если дочь Осткарда не начнёт работать в твоём саду, через двадцать семь ночей Август Осткард вспомнит всё до последней детали с той самой минуты, в которую я соткал заклинание для него и его дочери. Его память вернётся, а ум прояснится – он всё поймет, и вы с Сиэльком окончательно погрязнете в яме, заполненной костями вашего тщеславия.
— Этого не произойдет, — дрожа от гнева, рявкнула Изабелла. — Никогда! Если я не достану эту дрянь из когтей Ренери, я собственными руками придушу её отца…
Айзакс покряхтел. Его охватило необъяснимое удовольствие. Тёмное, даже будоражащее.
— Если ты убьёшь его – Безмолвие оставит её, — сказал он. — Ровно в то самое мгновение, когда его сердце перестанет биться.
— Ей никто не поверит.
— Ты уверена?
— Конечно, нет, — ответила Белла резче, чем ей бы хотелось. Сцепив пальцы на мягких юбках, она закрыла глаза и поджала губы. — Я достану её. Из-под земли достану. Верну её в сад. Если надо – буду каждый день поливать розы её кровью. А ты получишь свой дар.
Айзакс усмехнулся и с наслаждением вдохнул сыпучий экстракт болотного дегтярника.
— Конечно, получу. Но теперь о другом…
Колдун достал из нагрудного кармана какую-то записку, Изабелла обратила внимание лишь на то, что записка была вся в пятнах от желтой пыльцы. Прочитав её, Айзакс медленно кивнул, он перевёл взгляд на Беллу, и тихо произнёс:
— У нас есть дело.
***
Темнота в коридорах замка сгущалась, казалась терпкой, даже осязаемой. Она ждала. Ждала терпеливо, боясь произвести даже неосторожный шорох. В этой нише за пыльными доспехами древнего рыцаря паутина сплеталась в целые гобелены, кто-то попискивал в расщелинах между камнями – мыши, они копошились и шуршали. Их помёт смешался с грязью и серой пылью, превратившись в серые комья под ногами.
Девушке было страшно. Ей всегда было страшно, когда она встречалась с ним. С этим предателем. Он наводил на неё ужас – то ли своей жестокостью, то ли непредсказуемостью, то ли и тем, и другим. Даже этот колдун, Айзакс, которого она однажды видела, был более понятен в своей кошмарности, чем этот некто.
Тонкая струя сквозняка донесла слабый запах то ли солёной рыбы, то ли водорослей. Девушка застыла, словно восковая, наблюдая, как в нише вырисовывается неясная фигура. Это он.
— Ренери и Марон уехали сегодня утром, — прошептала Крыса хрипящим голосом. Девушка поёжилась. О, этот жуткий голос. Этот предатель всегда делал себе этот страшный голос. — У нас очень мало времени. Завтра карта должна быть у людей Сиэлька, иначе – мы потерям битву. Планы уже вернулись к Эстелине. Это наш шанс. Ты принесла мне то, что нужно?
Девушка вжалась в стену, её вдруг охватила паника, капли пота выступили на лице, руки ослабли.
— Д-да. Он передал мне то, что тебе нужно. Возьми.
Девушка опустила руку в широкий карман войлочной накидки и достала оттуда склянку, отряхнула её от пыльцы – всё в этой пыльце, чёрт дери эти цветы – и дрожащими руками передала Крысе. Рука в перчатке из плотной кожи резко, одним чётким движением выхватила склянку.
— Ты меня прикрываешь, не забывай, — сказала Крыса. — Так что из замка ни ногой. Поняла?
Девушка нервно закивала, всё сильнее вжимаясь в стену. Крыса ушла так тихо и незаметно, что даже и не сразу стало понятно, что её нет рядом. Девушка сползла по стене на пол и прислушалась. Где-то там, на этаже, доброжелательно поздоровавшись со стражей, она совершенно беспрепятственно прошла в комнату Эстелины.
Вот и всё. Дело сделано. Если бы не её старый долг перед одним из советников палаты, она бы никогда не пошла на это. Но она пошла… Она предала своего короля.
Скулы защипало от солёных слёз. Прикусив губу, девушка закрыла лицо руками. Есть ли у неё будущее? Есть ли у неё будущее с тем, кого она любит?
***
Страшно гремела битва – звенели мечи, ревела сталь, возгласы боли и рыки бессилия сливались со стонами. Снег сыпал мелким крошевом с серо-стального неба, горный воздух резал по живому где-то в самом центре груди. Кровь алела на снегу, обломки, камни, зола и мрачные тени перемешивались между хребтами гор страшной картиной. Пыхтели лошади, скрипели колёса, горело дерево.
Рене, сжав ладони в кулаки, сверлил взглядом стену просторной палатки, одной из центральных в лагере его людей в Каарском перешейке. Палатка не отличалась богатым убранством – и не должна была, но здесь было всё необходимое: крепкие сундуки с припасами, бронёй и оружием, две низкие кровати с плотными шкурами, стол с утварью, маленькая печь и теплые камни у углей.
Слабый огонёк одной лишь маленькой свечи теплился на низкой трёхноге у кровати, возле которой стоял Рене. На трёхноге стояла кружка с чаем, прямо на каком-то письме. Чай быстро остывал, но это было всё неважно. Битва была в разгаре, и они должны были победить. Рене знал, что ночью всё должно закончиться, и тогда они выиграют войну.
Всё закончится. Но сейчас рано об этом думать.
Юноша вздрогнул от громкого звука где-то неподалеку. И вскинул голову.
Кажется, за стенами к лагерю перекатывали остатки бочек из склада. Хотели перепрятать. Он был непривычно одет в тяжелые доспехи, не вычурные, едва ли чем-то украшенные – Рене не любил лишних драгоценностей и золота на своей броне. Как долго тянется время. Где же Марон?
Словно отвечая на вопрос северного короля, дверные завесы палатки распахнулись, и внутрь вошёл Марон в плотной дубленой накидке и меховой шапке – весь усыпанный снегом. Здесь, в горах, сыпало как из мешка вот уже два дня.
Следом за Мароном в палатку вошёл молодой рыцарь в доспехах из крепкой стали. Он был хорош собой, лицо его было смуглым, глаза – светло-карие, в них мешалась природная доброта с основательной суровостью воина, закалённого в боях. Короткие тёмно-каштановые волосы были взъерошены. Прямой нос и широкие скулы – усыпаны царапинами, возле правого виска тянулся давний шрам. Это был Леган – один из приближенных короля Ренери.
— Ваше Величество, — произнёс Леган, опускаясь на колени. Рене протянул руку, и Леган поцеловал перстень на королевской деснице.
— Рад видеть тебя в добром здравии, Леган, — улыбнулся Рене. Рыцарь выпрямился и тоже улыбнулся. Он был выше Рене, но ненамного, его каштановые волосы были покрыты серебрящимся снегом, который быстро таял в тепле.
— Вы прибыли вовремя, — сказал рыцарь. — Мы надеемся, что этой ночью битва в Каарском перешейке принесёт нам победу. Все силы на нашей стороне.
— Верю в это, — сказал Рене, отворачиваясь от напряженного взгляда Марона, который с самого начала поездки не уставал твердить, что у него нехорошие предчувствия, и проходя вглубь палатки. — Но надо быть бдительными. Враг хитёр.
— Хитёр, хоть и слаб, — согласился Леган, приглашая к столу Ренери и Марона и начиная разводить огонь в маленькой печке, чтобы согреть пряного вина и чая. — Но наши планы им не разгадать.
— Здесь нет копий той карты? — спросил Марон, сощуривая серые глаза. Его точеное бледное лицо казалось ненастоящим в прыгающем свете огарков, словно бы он смотрел с портрета, висящего на стене.
— Нет, — строго ответил Леган, затем посмотрел на Рене. — Как вы и приказывали, Ваше Величество, все планы были увезены обратно к Эстелине.
— Тем нам спокойнее, — ответил Рене. Он обхватил тонкими пальцами кружку с остывшим чаем и почувствовал, что тревога в его сердце взбунтовалась с новой силой.
***
Леган, держась за плечо, вошёл в свою палатку. От боли было темно перед глазами. Как же не вовремя! Последний этап их наступления вот-вот начнётся, а он ранен в плечо – и ранен сильно, быстро не подлатаешь.
— Наплечник подвел, — почти в бреду шептал Леган, пробираясь по полутемной палатке к сундуку с лекарственными снадобьями и травами. Голова кружилась. — Если бы не это… Нет-нет, надо подлечить, и дальше…
— Умоляю, нет!
Леган оторопел. Забыв о боли, он выпрямился во весь рост, но тут же снова со стоном схватился за плечо. Зыбкая темнота дрогнула. Со стороны кровати, где теплилось на полке несколько свечей в стеклянных банках, к нему вышла Талисса.
Леган моргнул, сощурился, затем потёр глаза. Нет-нет, он не мог ошибиться. Это была она. Прекрасная южанка Талисса. Его Талисса.
Она была одета в теплые одежды из шерсти и войлока, поверх них на девушке была темная накидка, отороченная мехом. Смуглое лицо Талиссы казалось не просто встревоженным, она была испугана. Карие глаза её блестели – от волнения и от слёз. Мягкие губы дрожали, красивый овал лица казался мрачным. Она была разбита. Леган едва ли помнил её такой когда-нибудь, но сейчас она была словно бы потеряна для всего мира, трагична, хрупка как никогда. Черные волосы Талиссы были собраны в тугой пучок на затылке, и когда она скинула капюшон своей накидки, это стало сразу заметно.
— Талисса! — удивленно воскликнул Леган, наконец-то поверив своим глазам. — Прости меня… Я почти в бреду… Что ты здесь делаешь? Когда?..
Мужчина не успел договорить. Он упёрся рукой в деревянную столешницу, ощущая, как боль разъедает его всё больше, как затуманивается сознание. Он чувствовал, как сочится кровь под доспехом. Хотелось упасть и отключиться.
Талисса стремительно кинулась к нему, обняла, обвив руками шею, притянула к себе и поцеловала настолько жарко, насколько могла. Она поддержала его, помогая дойти до кровати.
— Ты ранен, — прошептала она. — Ты так сильно ранен… Я вовремя. Я всегда прихожу к тебя вовремя, о мой Леган…
Уложив Легана на кровать, Талисса опустила взгляд и посмотрела на свои ладони – они все были в крови.
— Я должен биться, — шептал Леган, лоб его был покрыт испариной, а бледные губы едва шевелились.
Талисса бросилась к глиняному кувшину на низком столике у печи.
— Ты ранен и собираешься в бой… — твердила она, поднося к губам рыцаря плошку с водой. — Но я не отпущу тебя, слышишь? Я не отпущу тебя.
— Талисса… — Леган осушил плошку и посмотрел на девушку. Глаза его горели. — Эта битва станет решающей… Исход войны может решиться в эти часы…
Страх окутал южанку, пылко сжав её сердце. Руки её задрожали, и она упала на колени возле кровати Легана.
— Нет, нет… — замотала головой Талисса. — Всё может решиться, а может, и нет… Ты не можешь этого знать, Леган! Ты ранен! Умоляю, останься со мной!
— Ты не знаешь, о чём просишь меня! — почти зарычал Леган. — Это предательство! Я не предам Ренери! Никогда!
— Ты просто погибнешь! — взрыдала Талиса, обнимая ноги Легана своими тонкими руками. — Ты ранен, пойми! Не своей ли гибелью ты предашь своего короля? Разве Ренери бы не оставил тебя здесь на эти часы? Ну, скажи мне! Скажи! Не стал бы он сожалеть после всего о том, что погибнешь? Ты нужен ему живой! Останься со мной, Леган! Умоляю… Останься со мной…
Он понимал, что она права. Он не сможет даже поднять своего меча… Но как же так случилось? Как же так? Но в душе Талисса благодарила Господа за это ранение Легана, за то, что его там не будет, не будет в этом кровопролитном бою сегодня. Леган, Леган…
Леган потянулся к Талиссе, он привлёк её к себе на кровать, затем поцеловал. Он целовал её долго. Её виски, щеки, глаза. Он никогда не любил её так, как она любила его. И этого не могло произойти. Талисса была необыкновенной, она была той, с кем бы он мог быть счастливым всю свою жизнь, но его сердце не выбрало её, и никогда не выбирало. Но он был ей благодарен. Он бы хотел быть с ней или дать ей то, что мог, чтобы сделать её счастливой хотя бы в эти редкие мгновения.
Ревел огонь, звенели мечи. Сверкали редкие чары. Лилась кровь, гибли люди. Леган прижимал к себе горячую, словно уголёк, Талиссу. Они нежились под потёртой шкурой в его палатке. Его заботливо обработанная ею рана ныла, но боль не была так остра, как ненависть к себе за то, что он не отправился туда, на поле битвы.
И только утром… Только ранним утром он узнал, что он бы действительно погиб там. Как и многие другие. Как почти все, кто там был. Битва была проиграна. Теперь им нужно срочно уходить, им нужно срочно отступать. Война не окончена, она продолжается…
Их предали. Кто-то их предал… Ведь враг всё знал.