Король моей школы

Глава 17. Ночная шарлотка

Аврора

Зима — самое красивое, пусть и суровое время время года. Пахнет свежестью и морозом. На чернильно-черном недостижимо высоком небосводе светятся миллиарды крошечных звезд. Здесь, за городом, вдали от спальных высоток и зимней иллюминации, звезды горят гораздо ярче.

Одна падает. Замечаю ее, когда стою перед закрытой дверью, к которой не подходила много лет, и рассматриваю небо.

Загадываю желание без надежды на то, что оно сбудется: время не умеет разворачиваться вспять. Но в этот миг тяжелая дверь открывается с тихим щелчком открывается, и морозная ночь становится совсем не морозной.

Все хорошо. Все хорошо. Все хорошо.

От волнения бросает в жар, а от глупой сцены, где Фил стоит на пороге в домашних серых шортах и футболке с музыкального фестиваля «Белых ночей», смотрит сверху вниз и молчит, дрожат руки и коленки.

Наверное, он удивлен не меньше меня. Я ведь даже себе не могу объяснить, зачем пришла: кажется, просто не хочу быть человеком, который упивается чужим горем. Даже если это горе моего личного монстра.

— Мамина шарлотка, — протягиваю стеклянный контейнер, глядя под ноги. Я в сапогах. Он — босой. Порог — невидимая граница, которую никто не перейдет. — Я… уже разогрела.

Собиралась отдать шарлотку, сказать, что соболезную, и что он сам виноват в отчислении, но под пристальным взглядом сделать это почти невозможно.

Возьми ее, пожалуйста. Не задавай вопросов.

— Зайдешь? — Голос хриплый, словно от недавнего сна. Вопрос, отдающий ещё большей ненормальностью, чем мой поступок.

Зима — странное время года.

«Зайдешь?»

Это невозможно: между нами ведь ничего не меняется. Зимой все сковано льдами, укрыто снегами, надежно заморожено до весны. Все те же обиды, недосказанность и ненависть. Это лишь минута перемирия, где я понимаю боль его утраты. Помню, как тосковала по деду, когда его не стало.

Терять близких больно.

Шершавые от возраста, но самые нежные бабушкины руки. Дедушкин хриплый, но искрящийся теплотой голос. Их родные самые безопасные в мире объятия не забываются никогда. Время стирает детали, вымывает из памяти краски, но бабушки и дедушки остаются в наших сердцах навсегда.

Я знаю, что Фил редко летал в Ирландию, но в далеком, запертом на тысячу замков ящике памяти храню его истории о сказочной пожилой графине, учившей его смешным ирландским словечкам.

Зайду ли я?

— Нет. — Поднимаю голову, решаясь заглянуть в его лицо. Совсем взрослое. С четко очерченной линией подбородка, без детской припухлости. С широкими бровями и длинными ресницами.

Наверное, он давно уже нравится девчонкам.

Знаю, что нельзя так думать. Знаю, что делаю себе же хуже. Знаю, что завтра в школе снова увижу поджатые губы и презрительный прищур, но сейчас отрицать яркую, почти слепящую красоту не выходит. Медь волос, темная радужка глаз, едва заметная россыпь веснушек - все это было слишком родным.

Да. Терять родных больно.

— Я просто... узнала про прабабушку. Мне жаль. Правда, — настойчиво протягиваю контейнер, буквально впихиваю ему в руки так, чтобы не дотрагиваться пальцами до его пальцев и больше всего в жизни хочу сбежать.

Глупая, глупая была мысль! Самая дурацкая на свете!

— Спасибо, — его голос срывается на последнем слоге. Смотрит на контейнер, как на что-то нереальное.

Вот и все. Иди отсюда, Ава! Беги!

Шаг спиной назад. Его взгляд на контейнер. На меня.

Нет, все, хватит.

Разворот. Десять секунд, и я буду…

— Стой!

Не оборачивайся. Не смотри. Не...

— Ава! Стой!

— Я же сказала, что не… — из-за подозрительного шороха резко торможу у проезжей части, все же оборачиваюсь и роняю челюсть на асфальт.

О боже… Боже, блин! Идиот!

— Ты больной, ясно? — Он в метре от меня, а у меня голос срывается на фальцет.

— Учти, я в таком виде дойду даже до твоего дома. — Заявляет самуверенно, подходя ближе. А я не могу сдвинуться из-за происходящего.

Фил. Босой. На колючем ледяном покрытом коркой затвердевшего снега асфальте! Без куртки, без шапки, без чертовой обуви! Босой!

— Посиди со мной.

— Я знала, что ты идиот, но не знала что настолько, — выдыхаю пар в обтянутую футболкой грудь. Он останавливается так близко, что приходится сделать шаг назад. — Ты, блин, вышел на улицу босиком, Фил!

— Я в курсе. Холодно капец, — судя по посиневшим ступням еще как холодно! Но стоит, как столб, вмороженный в лед. Даже не топчется.

— Я иду домой. И тебе советую.

— Тогда я провожу, не против?

Я зажмуриваюсь.

Идиот. Эталонный идиот.

— Фил!

— Что? Мило болтаем же?

Впервые слышу фальшь в самоуверенной интонации. Вижу, как на самом деле ему холодно, как быстро синеют губы, и как начинает мелко дрожать подбородок. Конечно, ему безумно холодно!

— Пожалуйста, — надтреснутое. Будто он выдохнул это слово вместе с последним глотком воздуха.

***

Происходящее похоже на тревожный сон или одну из тех хрупких фантазий, что приходят в полудреме, но утром мы не можем отличить их от реальности.

Сижу ли в знакомой гостиной на самом деле или провалилась в глубокий сон в своей кровати? Выходила ли из дома или так и уснула за уроками?

Пальцы щекочет пушистый плотный ворс серого-белого ковра. В телевизоре — баскетбол. Такое мне точно не могло присниться. На черном глянцевом журнальном столике несколько больших свечей, от которых едва уловимо пахнет чёрным перцем и ванилью — любимый аромат тети Ати.

Я слышу, вижу, чувствую — во сне это невозможно.

Что я здесь делаю?

Фил возвращается с кухни, в его руках две кружки. Он так и не надел носки, и, думаю, к утру вместо школы поедет в больницу с первыми симптомами пневмонии. Маме придется поехать с ним. Или нет? Он ведь уже совершеннолетний.