Король моей школы

Глава 19. Ты всегда была моей

Филипп

Сижу в кабинете директора. Смотрю в зеркало на стене.

Хочется кричать «Прости» во всю глотку. До хрипа. До сорванных связок. До момента, пока она не поймет, насколько сильна потребность извиниться.

Если бы можно было развернуть время вспять… Я бы многое отдал за единственный шанс! Не тащил бы Аврору на проклятую площадку!

Закрываю глаза. Под воспаленными веками, словно выжженная на сетчатке – она.

Мясорубка крутится, крутится, крутится. Кто-нибудь, втащите мне. Вытащите из затягивающего ада мелькающих воспоминаний.

Мне нужно почувствовать боль.

Физическая боль знакома мне с детства. Впервые мы столкнулись в тот день, когда Аврора бросила меня с маргинальными отморозками. Худшее воспоминание, но... Знаете, почему я ревел, валяясь на сухой пыльной земле Геленджика?

Раздирало осознание предательства. Она сбежала. Воспользовалась шансом, но никого не позвала помощь. Ядовитая, растекающаяся по венам обида крыла мелкого меня так сильно, что я даже не запомнил, как придурки занесли меня в старую трансформаторную будку и заперли.

В темноте, лежа с разбитой губой и пробитой башкой, с адским жжением в ребрах, я возненавидел не их, а ее. Словно она была виновницей случившегося — так решил мой тупой мозг. Когда каким-то чудом, в соплях и слезах увидел дырку между землей и стенкой, когда вылез через нее… Рядом никого не было.

Я поплелся в сторону отеля ее предков, но родители нашли меня только к вечеру. Знаете, что я запомнил лучше всего?

Всем на всех плевать.

Я был избитым потерянным десятилетним ребенком. Никто не подошел. Никто ничего не спросил. Меня обходили, как чуму, решив, что я отброс. Ребенок пьяницы или черт знает кто еще.

Я набрел на остановку, где спрятался от солнца. Помню бабулю, давшую воды и позвонившую в полицию.

Помню суету, полицейских с собаками, скорую, маму, папу, дядю Витю и Василису Николаевну… И ее. Аврора была среди них. Тогда ее лицо, залитое слезами, впервые вызвало у меня отвращение. Какого черта ревела она, если досталось мне?!

В тумане ненависти и тисках панического страха темноты прошли пятый и шестой классы. Она молча терпела все мои выходки. Абсолютно все.

Она пыталась не отчаиваться. Каждое утро, когда водитель вез нас в школу, Ава начинала с тихого «прости» и картонной коробки сладкого. Вензеля, круассаны, шарлотки, бисквиты — я показательно выкидывал в мусорку каждую коробку. Кроме одной.

Да, как-то раз не удержался. Кажется, это было проклятое четырнадцатое февраля. Я сказал, что вызову на стрелку того, кто подарит ей валентинку, а она…

В тот день коробка была по-дурацки розовой. Охрененно пахло клубникой и выпечкой. Слюни потекли. Открыл и… На внутренней стороне ее ровным красивым почерком было выведено наивное «Я тебя не бросала. Я пыталась найти тебя весь день».

Как меня взбесила тогда эта ложь!

ГДЕ ТЫ МЕНЯ ИСКАЛА? Я БЫЛ ТАМ, НА ТОЙ ПЛОЩАДКЕ!

Она была упертой. В седьмом классе перестала таскать сладкое, но все также вместо «привет» звучало «прости». Она пыталась влиться в отвергающий ее класс, смеялась со всеми с моих шоу у доски, сбегала уроков. Казалось, что на зло мне она не боится. Вообще ничего и никого.

В восьмом классе я назвал ее «уродиной». Вот тогда что-то в ней и сломалось. Расстояние между нами увеличилось: в тачке она неизменно жалась к окну. Больше не разговаривала со мной. Ни с кем из класса. Стала горбиться, опускать голову и прятаться за волосами.

Я обломал ей крылья. Вырвал с корнем этим проклятым словом, а все так быстро подхватили!

Глаза адски печет и… черт. До крови во рту прикусываю щеку изнутри.

Черт-черт-черт! Я не хотел, что бы… все вот так вышло! Я не… Не… Это и есть ваше чертово сожаление?!

Сквозь туман и пекло в глазах понимаю, что у входа в кабинет верещит мать Глеба. Подошедшая директриса трет переносицу.

— Ирина Константиновна, вы свободны.

— Но он! Он...

— Ирина Константиновна, у вас урок в одиннадцатом «А».

Синусоида истерично захлопывает дверь, оставляя меня с дьяволом один на один.

— День ещё не начался, а ты уже кого-то довёл. — Смотрит на меня, тяжело вздыхая. — У меня нет желания делать тысячное замечание. Мы начинаем процедуру отчисления, Филипп. С твоими родителями свяжется классный руководитель. Свободен. Можешь не приходить на занятия.

Нет, нет, нет.

Я способен пробежать стометровку, не задохнувшись, но сейчас гипервентиляция кружит голову. Сердце стучит, словно я дал ему конскую кардионагрузку.

Наклоняюсь. Цепляюсь пальцами за обивку стула, пытаясь привести себя в чувство, но становится только хуже. Мозг, пресыщенный кислородом от частого дыхания, рисует яркие воспоминания.

Аврора была аксиомой. Неоспоримой частью моей жизни, сколько себя помню. Веселая девчонка, устраивающая в наших домах настоящие шоу-концерты с песнями, переодеваниями и мои хреновым бэк-вокалом.

Она была настолько яркой и светлой, что можно было ослепнуть. Золотой ареол вечно растрепанных волос, заразительный смех, перед которым когда-то не могла устоять малышня из первого «А», улыбки и задорное «Фи-и-ил, ну пожалуйста!», ради которого я готов был сигануть в любое пекло.

Она соглашалась на всю фигню, которую я предлагал.

Расцарапанные колени и руки, синяки на ногах и грязные после наших игр шмотки приводили Василису Николаевну порой в состояние сердечного приступа, но никто ничего не мог сделать: нас невозможно было разлучить.

Она была моей. Уже тогда.

— Филипп?

Я целовал ее в щеку, не зная, как сильно мне везло: у мелкого меня была такая возможность.

— Что с тобой?

Уже тогда, не осознавая, что такое детская влюбленность, я тащился от запаха сладкой ваты, которой пахли ее волосы, от нежной кожи, от темнеющих, как штормовое море, глаз, когда она злилась.