Король Полуночи

Пролог

Помню звон. Он был повсюду. Будто где-то рядом разбили сотню хрустальных бокалов, и осколки всё ещё плясали в воздухе, задевая друг друга. Этот звон прошил меня насквозь, вошёл в душу, в кровь и кости, и на мгновение я стала им. А потом звон оборвался, и осталась только тьма. Слишком густая и холодная. Она пахла сырой землёй, старым воском и ещё чем-то — сладким, приторным. Я не видела себя, но чувствовала: я плыву сквозь неё, бесплотная, невесомая, и тьма расступается передо мной. Я не знала, жива ли. Я просто двигалась, потому что где-то впереди брезжил свет. И были голоса.

Сначала далёкие. Потом ближе — обрывки слов, наслаивающиеся друг на друга.

«…та, что носила два имени…»

Шёпот, вкрадчивый и сухой.

«…не задев стражи…»

Другой голос — низкий, с хрипотцой, будто говоривший долго не решался произнести эти слова вслух. В нём звучала странная, горькая нежность.

«…в волосах её закат, на коже созвездия…»

Я хотела спросить: кто вы? Почему я вас слышу? Где я? Но у меня не было губ, чтобы говорить, и горла, чтобы кричать. Тьма сгустилась в последний раз и толкнула меня — сильно, как волна толкает утопающего.

На одно страшное мгновение я ощутила песок. Миллиарды крошечных песчинок. Они тёрлись о несуществующую кожу, и каждая оставляла за собой крошечную царапину, след, воспоминание о чём-то, чего я не знала. Пустыня. Бескрайняя, серая и мёртвая пустыня под небом без звёзд. И посреди неё — одинокая фигура.

Он стоял ко мне спиной. Высокий, неестественно прямой, в одеждах, что когда-то были королевскими, а теперь превратились в лохмотья, сотканные из теней. На его голове темнела корона — простая, без драгоценных камней, но от неё веяло таким холодом, что даже здесь, в бесплотном сне, я почувствовала, как стынет несуществующая кровь. Он не оборачивался. Только плечи его чуть дрогнули, будто он знал, что я смотрю.

«Эвейн», — произнёс он. Или, может быть, мне показалось. Песок поднялся вихрем. Я задохнулась и провалилась глубже. Запах изменился.

Сначала я почувствовала зелень. Запах мха, древесной коры, нагретой невидимым солнцем, и воды, чистой и ледяной. Где-то высоко, над невидимой кроной, переливался серебристый свет, и он падал вниз сквозь листву, распадаясь на тысячи мягких лучей.

Тени здесь были тёплыми и живыми. Они двигались, скользили между стволами, принимая очертания зверей с ветвистыми рогами. На мгновение одна из теней замерла рядом — огромный олень. Он посмотрел на меня глазами, полными древнего, нечеловеческого понимания, и бесшумно растворился в чаще.

Это был лес, которого я никогда не видела, но который помнила каждой клеточкой тела. Моё сердце, если оно у меня ещё было, сжалось от невыносимой тоски.

«Ты не сможешь сюда войти», — прошелестел ветер, и я не поняла, мне ли это сказано или кому-то другому. Лес начал меркнуть. Я падала.

Воздух стал плотнее. Мои веки дрогнули. Я впервые за долгое-долгое время почувствовала своё тело — тяжёлое и слабое, распластанное по чему-то мягкому. Пальцы сжались и ухватили стебли.

Я открыла глаза. Надо мной плыло небо — бледное, без солнца и без туч, словно кто-то натянул над миром выцветший шёлк. А вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море алых цветов. Маки. Тысячи, сотни тысяч маков, чьи тонкие лепестки дрожали без ветра. Они смотрели на меня, как безмолвные свидетели, и в их сердцевинах темнела бархатная тьма. Я села, и стебли зашуршали, задевая друг друга. Голова закружилась. Во рту стоял привкус железа и соли.

Кто я?

Вопрос всплыл из пустоты и застрял в горле колючим комком. Я не помнила. Не помнила своего лица, своего дома, своего прошлого. Только имя. Имя было здесь — Мелоди.

И ещё звук. Тот самый, с которого всё началось. Звон разбитой хрустальной птицы.

Я встала, и маковое поле качнулось, провожая меня взглядами своих тёмных сердец. Впереди, в туманной дымке, темнели очертания дома. Высокого, старого, с островерхой крышей, что пронзала небо. Там горел свет.

И я пошла к нему, ещё не зная, что каждый мой шаг уже был предсказан задолго до того, как первый мак пророс на этой земле.