Король Проклятых, Император Возрожденный

Глава 11: Уроки музыки и молчаливые признания

Империя постепенно менялась под влиянием Каэлина, и вместе с ней менялись их с Лирой отношения. Формально она оставалась переплетчицей, но между ними возникла незримая связь, понятная лишь им двоим. Это выражалось в мелочах.

Он начал оставлять для нее на своем рабочем столе в библиотеке не только документы для переплета, но и книги, которые, как он считал, могли ее заинтересовать — сборники легенд этого мира, трактаты по звездам, даже томики стихов, что было несвойственно его практичной натуре. Как-то раз она нашла среди бумаг небольшую, искусно сделанную флейту из темного дерева.

— Это чтобы свисток не только для тревоги использовать, — сухо прокомментировал он, увидев ее вопросительный взгляд. — Музыка… она успокаивает ум. А твоему уму, я подозреваю, требуется покой больше, чем кому-либо.

Лира взяла флейту. Прикосновение к дереву не вызвало никаких видений — лишь ощущение тепла и тщательной обработки. Он сделал это сам? Или лично выбрал? Она не спросила, но с тех пор тихие, неуверенные мелодии иногда звучали в ее комнате, помогая усмирять хаос чужих мыслей после долгого дня в людных местах.

Однажды вечером, когда они работали над планами новой оросительной системы, Лира, уставшая, случайно коснулась его руки, отодвигая свиток. И снова, как и в первый раз, ее ум на миг наполнился его сущностью. Но теперь это было не ослепляющее откровение, а скорее… знакомый шум. Она почувствовала не боль и одиночество, а сконцентрированную ярость на сложной инженерной задаче, легкое раздражение на нерадивого поставщика и… под всем этим — тихое, глубокое удовлетворение от того, что она сидит рядом.

Она тут же отдернула руку, извиняясь. Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было прежней настороженности.

— Не беспокойся, — сказал он. — Я… привык.

Это было все, что он сказал. Но для Лиры это значило больше, чем любая поэма. Он принял ее дар. Он не боялся ее прикосновения.

В ответ она стала внимательнее к нему. Она научилась читать его настроение по едва заметным признакам: по тому, как он сжимал перо, когда был раздражен; по легкой тени в глазах, когда воспоминания о прошлом одолевали его; по почти неуловимому смягчению взгляда, когда он смотрел на нее.

Как-то раз, засидевшись допоздна, они слушали, как за окном барабанит дождь. Лира, глядя на пламя в камине, тихо сказала:

— Знаешь, в моем мире о тебе говорили: «Мудрый не по годам». Но я сейчас понимаю, что это была не просто мудрость. Это была… преждевременная старость души.

Он не ответил сразу, тоже глядя на огонь.

— Иногда я забываю, сколько лет этому телу, — признался он. — Я просыпаюсь и на миг не понимаю, почему у меня нет боли. Почему я могу встать с постели без усилия. А потом вспоминаю. И чувствую… вину. Будто я украл эту жизнь у того, кто должен был ее прожить.

— Ты не украл, — возразила Лира. — Ты получил второй шанс. И ты используешь его так, как мало кто смог бы. Тот юноша, принц Каэлин… я думаю, он был бы горд тем, кем ты стал.

Он посмотрел на нее, и в его глазах было что-то хрупкое, что-то, что он обычно тщательно скрывал.

— А ты? — тихо спросил он. — Ты получила тот шанс, который хотела? Тихой жизни?

Лира улыбнулась, качая головой.

— Нет. И я рада этому. Потому что тихая жизнь — это когда ты просто существуешь. А я… сейчас я чувствую, что живу. По-настоящему.

Их взгляды встретились и застыли в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев и стуком дождя. В воздухе повисло невысказанное признание, слишком большое и хрупкое для слов. Никто не двигался. Боясь спугнуть этот хрупкий миг понимания, эту тихую гавань, которую они нашли друг в друге по своей вечной бури.

Внезапно где-то вдарили дворцовые часы, отсчитывая полночь. Заклинание рухнуло. Каэлин медленно поднялся.

— Тебе пора отдыхать, — сказал он, и его голос вновь обрел привычные черты принца. Но в его глазах еще оставалась тень той хрупкости.

— Да, — согласилась Лира, вставая. — Спокойной ночи… Балдуин.

Она произнесла его имя шепотом, как самое сокровенное заклинание, и вышла, оставив его одного с огнем, дождем и эхом ее слов, звучавшим в тишине громче любого признания.