Королева 7 зеркал

Глава 1. Вкус меди и дыма 

Запах гари просочился в мои покои задолго до того, как первые крики вспороли предрассветную тишину, и я, сидя перед высоким зеркалом в тяжёлой серебряной оправе, почувствовала, как холод пополз от основания черепа к позвонкам, выстраивая вдоль позвоночника частокол мурашек. Я не вздрогнула, но только потому что мачеха учила меня держать лицо все последние десять лет – ровно столько Королева заменяла мне мать, а затем, год за годом, её улыбка стала терять тепло, взгляд становился тяжелее и задерживался на мне на секунду дольше необходимого, а голос приобрёл ту особую интонацию, с какой говорят о наследстве, принадлежащем пока другому. Зеркало потемнело, вбирая в себя отражение комнаты, и по его поверхности пошла медленная волна, напоминавшая круги на воде от брошенного камня, когда из глубины проступил мужской силуэт, сотканный из ртутного блеска и теней, которые двигались не в такт пламени свечей.

– Твоя стража перебита, – произнёс он голосом, напоминавшим звук осыпающегося с лезвия инея, и каждое слово падало в тишину отдельно, весомо. – Западная башня горит, в восточном коридоре идёт резня, а твоя мачеха стоит у дверей зала Совета и смотрит, как умирают те, кто присягал твоему отцу. Она улыбается. Я видел это в отражениях, которые ещё не замутнились от дыма.

Я поднялась, опираясь ладонью о подзеркальник, и ощутила пальцами гладкую прохладу старого стекла, под которым пульсировала чужая жизнь, отдалённо напоминавшая сердцебиение, пойманное в стеклянную ловушку много веков назад. Я не спрашивала, почему он говорит мне это – тот, кого зеркало прятало в своей глубине уже третье столетие и кто назвался Эшем, когда я впервые, будучи ещё ребёнком, коснулась поверхности ладонью и почувствовала ответное прикосновение, холодное и острое, как осколок льда под кожей. Он всегда говорил правду, даже когда она была неудобной, потому что ложь не отражалась в зеркалах, а разбивалась о них вдребезги, и в этом заключалась его природа, такая же древняя, как первый страх человека перед собственным отражением.

– Мне нужно уходить, – произнесла я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидала, потому что страх уже осел на дно горла металлическим привкусом, напоминающим кровь, смешанную с дождевой водой. – Она придёт сюда. Она всегда приходит к зеркалам, чтобы убедиться, что они не соврали.

– Она уже идёт, – ответил Эш, и его силуэт начал выцветать, растворяясь в мерцающей глубине стекла, как чернила расплываются в воде, оставляя после себя лишь смутную тень. – Возьми меня с собой. Я постараюсь ее задержать.

Я схватила со столика небольшое ручное зеркало в потемневшей бронзовой оправе – подарок матери, умершей при родах, – и прижала его к груди, туда, где под корсажем бешено колотилось сердце, а затем метнулась к потайной двери за гобеленом, изображавшим битву Первого Короля с Лесным Змеем, потому что Эш не мог лгать и если он говорил «она идёт», это означало, что шаги Королевы уже раздавались в коридоре, ведущем к моим дверям.

Я не плакала, когда бежала по узкому проходу, стены которого сочились влагой и пахли плесенью вперемешку со старым воском, и не плакала, когда выбралась через заброшенный внутренний двор к конюшням, где меня ждал только один живой человек – Харт, королевский егерь, которого отец называл своей правой рукой, а мачеха считала слишком тупым для интриг и слишком преданным, чтобы покупать его верность за золото, которого у неё теперь было в избытке. Он стоял у входа в конюшню, широкоплечий и мрачный, словно надгробный камень, и в его руке тускло поблескивал охотничий нож, уже испачканный чем-то тёмным, что при свете факелов казалось старым вином, но пахло железом и солью.

– Их было трое, – сказал он коротко, и я отметила, как напряглись мышцы на его шее, когда он произносил это слово, будто сам воздух причинял ему боль. – Они ждали у восточных ворот. Я опоздал, потому что твоя мачеха вызвала меня в полночь и велела проверить западные угодья на предмет браконьеров, а когда я вернулся, гарнизон уже резали, как скот в загоне, и я ничего не мог сделать, слышишь? Ничего.

Он замолчал, тяжело дыша, и его пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели так сильно, что кожа на костяшках натянулась и стала похожей на старый пергамент, готовый треснуть от малейшего прикосновения, а затем он заставил себя разжать хватку, по одному пальцу, и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я должен был убить тебя, – произнёс он, и в его голосе не было страха, только сухая, выжженная злость, которая шла откуда-то изнутри, из того места, где у обычных людей живёт совесть, а у него – память о каждом неспасённом человеке. – Она приказала мне вырезать твоё сердце, принести его в шкатулке из чёрного дерева и положить к её ногам. Я стоял перед ней, кивал и уже знал, что не сделаю этого. И теперь она будет охотиться на нас обоих.

Я подошла к нему и положила ладонь поверх его руки, чувствуя, как под моими пальцами медленно, нехотя расслабляются его мышцы, словно дикий зверь, который признал хозяина после долгого сопротивления и теперь затихал, но всё ещё скалил зубы.

– Ты сделал то, что должен был, – произнесла я, и это было правдой, потому что Харт никогда не умел лгать, как не умели лгать зеркала, и если бы он мог спасти больше людей, он бы умер, но спас бы их, и теперь его трясло от бессильной ярости, которая искала выхода и не находила. – Теперь увези меня отсюда, пока моя мачеха не нашла способ заставить зеркала говорить.

Мы выехали через северные ворота, когда небо на востоке уже начало сереть, обещая скорый рассвет, и копыта лошадей глухо стучали по промёрзшей земле, унося нас в чащу Леса Проклятых, куда не заходили даже королевские лесничие, потому что там обитали твари, забывшие страх перед человеком, и бродили тени, не имевшие хозяев. Я прижимала к груди зеркало, чувствуя, как оно постепенно нагревается от тепла моего тела, и в какой-то момент мне показалось, что из глубины стекла донёсся едва слышный шёпот, похожий на вздох ветра в печной трубе, но слов я разобрать не смогла. Харт молчал до самого рассвета, а когда первые солнечные лучи пробились сквозь переплетение ветвей, он обернулся ко мне и произнёс то, что я уже знала, но боялась услышать от другого человека, чей голос был бы лишён уверенности, которую даёт только многолетняя привычка говорить правду в лицо.