Королева для Ледяного Дракона

Глава 7.

Элиана чувствовала разряд притяжения всем своим телом — оно было тревожным, необъяснимым и от этого еще более властным. Она пыталась отвлечься, уставившись на пламя, но ее внимание приковывала не игра огня, а его присутствие — массивное, тихое, излучающее холодную силу, которая странным образом не гасила ее внутренний жар, а будто резонировала с ним на опасной, глубинной частоте.

Внезапный, особенно яростный порыв ветра, пробившийся под их скалу, заставил ее вздрогнуть. Дрожь была мелкой, непроизвольной, предательской — она пробежала по ее плечам и спине, заставив зубы едва заметно стукнуть друг о друга. Она тут же стиснула челюсти, пытаясь взять под контроль предательское тело, но было уже поздно.

Он заметил. Его ледяной взгляд, все еще прикованный к ней после своего замечания, скользнул вниз, к ее сведенным плечам, к рукам, которые она инстинктивно обхватила себя, пытаясь сохранить тепло. Ни слова не говоря, он поднялся с своего места с той же плавной, хищной грацией. Он не отошел за своим плащом, который лежал рядом. Он просто снял свой собственный — тяжелый, темный, подбитый мехом, еще хранивший тепло его тела — и, сделав два шага, оказался рядом с ней. Не перед ней, не позади. Рядом.

Затем он опустился на камень так близко, что их плечи соприкоснулись. Не случайно, а намеренно, твердо. Грубая ткань его рукава прижалась к тонкой шерсти ее камзола. Он накинул край плаща ей на спину и плечи, укрывая ее от ветра своим телом и своей одеждой одновременно. Движение было быстрым, практичным, без тени сомнения или лишней нежности, но от этого оно казалось еще более интимным. Это был жест доминирования и защиты в одном флаконе, и он оставлял ей только один выбор — принять эту близость или отстраниться, обнажив свою слабость перед стихией.

Элиана замерла. Тепло от плаща и от его тела, прижатого к ее боку, обрушилось на нее волной, контрастируя с ледяным воздухом. Запах — снега, стали, лошади и чего-то сугубо мужского, острого — окружил ее. Каждое его движение теперь, каждый поворот головы, когда он снова уставился в огонь, было осознанным вторжением в ее личное пространство, проверкой границ, которые она сама не могла четко очертить. Она не отодвинулась. Гордость не позволила. Но ее сердце забилось чаще, а магия внутри закружилась медленным, встревоженным вихрем.

— Почему один? — спросила она наконец, не глядя на него, а в упор наблюдая за тем, как пламя лижет темное дерево. Ее голос звучал ровнее, чем она ожидала. — Охотиться на таких тварей. Это смертельно даже для… хорошо вооруженного отряда.

Он не ответил сразу, давая вопросу повиснуть в воздухе, как будто взвешивая его.

— Отряд шумит. Отряд оставляет следы. Отряд медлителен, — произнес он наконец, каждый аргумент — как отточенный удар. — А одиночка может стать тенью, стать ветром. Или льдом. Твари чуют страх, чуют тепло толпы. Одинокий холод их… сбивает с толку.

Затем он медленно повернул к ней голову. Их лица оказались на опасно близком расстоянии. Она видела мельчайшие детали: первые морщинки у глаз, которые говорили не о возрасте, а о постоянном напряжении, бледность кожи, оттененную огнем, и эту синеву радужек, которая казалась бездонной.

— А почему картограф, — он сделал почти незаметную паузу, — путешествует без охраны? Лиана?

Он произнес ее фальшивое имя с легким, намеренным придыханием, растянув второй слог, вложив в имя сомнение и едва уловимую насмешку. Это было не просто обращение. Это было разоблачение, пусть и не полное. Он не верил ее легенде. И этим вопросом он отбрасывал мяч на ее половину поля, заставляя защищаться. Она почувствовала, как внутри все сжимается, но на лице сохранила ледяное спокойствие.

— Охрана привлекает внимание, — парировала она, зеркая его логику. — А одинокий путник — всего лишь часть пейзажа. Даже, если девушка. Ну, если в драки не влезает.

Уголок его губ снова дрогнул. На этот раз это была определенно улыбка — без тепла, острая, как лезвие.

— Касаемо Стужи, — сменил он тему, но напряжение не спало, а лишь перетекло в новое русло. — Ты говорила об аномалии, о болезни. Значит, веришь, что ее можно… исцелить? Очистить эти земли?

В его голосе прозвучало нечто, похожее на скептицизм, смешанный с горькой усмешкой.

— Все, что имеет начало, может иметь и конец, — ответила Элиана, чувствуя, как загорается внутри. Эта тема была для нее не отвлеченной философией, а самой сутью ее борьбы. — Даже холод. Даже тьма. Если понять источник…

— Источник, — перебил он, и его голос стал жестче, холоднее окружающего воздуха. — Источник — это воля. Холодная, голодная, бездушная воля. Ее не исцеляют. Ее не понимают. Ее сдерживают. Силой. Сталью. Или тем, что ты назвала «контролем». Пока есть сила сжимать кулак, есть шанс удержать эту тварь в горах. Исцеление… это сказка для тех, кто не нюхал ледяного гниения их душ.

— Значит, ты просто фаталист? — в ее голосе зазвенели нотки вызова. Она повернулась к нему, и теперь они смотрели друг другу в глаза через сантиметры пространства, согретого их дыханием и теплом одного плаща. — Обреченный бесконечно биться со следствием, не пытаясь добраться до причины? Это не стратегия. Это отчаяние.

— Это реальность, — отрезал он, и в его ледяных глазах вспыхнула та самая ярость, которую она видела в бою, но теперь она была направлена не на тварь, а на саму идею, которую она отстаивала. — Ты говоришь как идеалист, который верит, что солнце может растопить вечную мерзлоту. Солнце может лишь ослепить. Или сжечь. А мерзлота останется, ждущая своего часа в тени. Или под тонкой коркой льда, которую твои карты назовут миром.

Их спор висел в воздухе, острый, как лезвия. Он — фаталист, видящий в Стуже вечную, неистребимую силу, которую можно только сдерживать ценой постоянной, жестокой бойни.

Она — идеалист, верящая, что даже самую глубокую тьму можно развеять, если найти верный источник света. Их позиции были непримиримы. Но в самой ярости этого спора, в том, как они впивались взглядами друг в друга, отстаивая свои убеждения, была та же самая искра, что и при прикосновении.