Королева для Ледяного Дракона

Глава 15.

Пир, устроенный в честь отъезда королевы, был таким же фальшивым и тяжелым, как позолоченные цепи на парадных дверях Большого зала. Воздух здесь не гудел весельем, а звенел натянутой, принужденной праздничностью — смех гостей звучал слишком громко и обрывисто, музыка лилась сладкой, удушающей волной, а блюда, обильные и искусно приготовленные, стояли на столах почти нетронутыми, будто даже еда стыдилась быть частью этого представления.

Элиана сидела на возвышении, в кресле, которое сегодня казалось не троном, а эшафотом, обтянутым бархатом. Она была одета в еще одно тяжелое, церемониальное платье — на этот раз темно-синего, почти черного цвета, расшитого серебряными нитями в виде угасающих звезд, будто траур по еще не наступившей ночи. На ее голове лежала легкая диадема, но ее вес ощущался сильнее любой железной короны.

Зал был полон. Вся знать, все придворные, все те, кто так или иначе приложил руку к ее «спасению» или просто не посмел отказаться от приглашения. Их взгляды скользили по ней — одни с плохо скрываемой жалостью, другие с виноватым избеганием глаз, третьи с циничным любопытством. И среди этой пестрой, шумной толпы, как два айсберга в теплом море, выделялись гости с севера.

Леди Верита и ее свита заняли отдельный, почетный стол справа от возвышения. Они не смеялись, не участвовали в бессмысленных тостах. Они ели мало, пили еще меньше, их позы оставались собранными, а взгляды постоянно сканировали зал, оценивая обстановку как на поле потенциального боя.

Рядом с Веритой сидел Лансел. На нем был темно-серый, почти простой камзол, и он тоже сохранял сдержанность, но его глаза, те самые живые, серо-стальные глаза, время от времени встречались с взглядом Элианы. В них не было ни злорадства, ни холодного безразличия — лишь тот же аналитический интерес и глубокая, непроницаемая внимательность.

Элиана поднимала бокал за тосты в свою честь — тосты о жертве, о подвиге, о спасении королевства. Вино, дорогое и выдержанное, было горьким на вкус, как полынь. Каждый глоток казался глотком прощания — с этим залом, где она когда-то танцевала на своем первом балу, с запахом солнечных цветов из садов, доносившимся через открытые балконные двери, с самим ощущением тепла на коже.

Она прощалась с домом. С солнцем, которое завтра будет светить для других. Ее сердце, закованное в лед, не сжималось от боли, а лишь становилось тяжелее, холоднее, превращаясь в комок спрессованной решимости.

Во время одного из перерывов между бесконечными речами, когда музыканты заиграли медленный, меланхоличный напев, к ее креслу незаметно подошел лорд Кельвин. Его лицо, обычно выражающее деловую озабоченность, сейчас было бледным и напряженным. Он сделал вид, что поправляет складки скатерти на ближайшем столе, наклонившись к ней так близко, что его шепот стал слышен сквозь гул голосов.

— Помните, ваше величество, — его слова были быстрыми, отрывистыми, как выстрелы. — Вы едете не просто невестой. Вы — наша надежда, — его взгляд на мгновение метнулся к столу гостей. — Знание — теперь ваше главное оружие. Единственное, что они не смогут у вас отнять.

Он отступил так же быстро, как и появился, растворившись в толпе, оставив после себя не утешение, а новый, острый приказ. Он не просил ее простить, не пытался успокоить. Он давал ей задание. И в этом был свой род циничной честности. Они продали ее, но теперь, как ценному шпиону, вкладываемому в стан врага, давали последний инструктаж.

Пир тянулся бесконечно. Когда наконец настал момент, и Верита с холодной вежливостью дала понять, что пора отбывать к подготовленным покоям для ночлега перед ранним выездом, Элиана поднялась. Зал затих. Все встали. И в этой внезапной тишине, под сотнями глаз, она медленно сошла с возвышения и пошла по центральному проходу к дверям.

Это не был триумфальный выход. Это была процессия. Медленная, торжественная, пронизанная молчаливым ужасом и облегчением тех, кто оставался. Ее провожали как мученицу, отправляющуюся на костер, и в их взглядах читалось не столько восхищение, сколько страх — страх перед тем, что они сами совершили, и тайная радость, что пламя коснется не их.

Она не оглянулась.

В своих покоях, дверь в которые плотно закрылась за ней, отсекая последние звуки притворного праздника, Элиана замерла. Воздух здесь был знакомым, пропитанным запахом ее книг, воска свечей и свободы. Последний островок ее мира. Она скинула с себя тяжелое парадное платье, будто сбрасывая кожу, и осталась в простой льняной сорочке. На звук ее шагов за дверью в гардеробную зашевелились служанки, готовые помочь упаковать последние вещи, но Элиана четко бросила через дверь:

— Останьтесь за дверью. Я позову, когда будет нужно.

Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Даже они, самые близкие, теперь держались на расстоянии, будто она уже была заражена чужим холодом.

Она подошла к большому резному сундуку из светлого дерева, который стоял у стены. Он был уже почти полон — практичные, теплые вещи для северного климата, выбранные и упакованные под присмотром леди Илвины: шерстяные платья, меховые накидки, плотное белье, аптечка с согревающими бальзамами. Все это было безликое, функционально, чужое. Теперь ей предстояло выбрать то немногое, что она возьмет с собой не по необходимости, а по желанию. То, что будет напоминать ей о том, кто она есть, когда королевские одежды и маски станут ненужными.

Она открыла потайной ящик в своем письменном столе. Оттуда она достала маленькую записную книжку в кожаном переплете и положила ее в сундук. Потом — тонкий серебряный флакон с запахом летних лугов, подарок матери. Он почти опустел, но иногда, в самые трудные дни, она позволяла себе каплю на запястье.

Книгу, ту самую, о природе магии, которую перечитывала каждую Ярую неделю, она тоже взяла с собой.

Затем она подошла к оружейному стенду, где среди церемониальных клинков висел тот самый простой, добротный стальной кинжал в потертых ножнах — тот, что был с ней на перевале. Она сняла его, ощутив знакомый, успокаивающий вес в руке.