Королева для Ледяного Дракона

Глава 16.

Дорога началась на рассвете, под холодным, безразличным светом, который еще не стал солнцем. Процессия была не пышной, а военизированной и мрачной — несколько закрытых карет, десяток всадников в серо-стальных доспехах Глациума и такой же отряд стражников Элианы под командованием Гавейна, который получил приказ сопровождать ее до самой границы и ни на шаг не отлучаться.

Карета, в которую она села, была прочной, с массивными колесами, приспособленными для горных дорог, но внутри обитой темным, дорогим бархатом, который не мог скрыть запаха чужого дерева, кожи и мороза. Пространство делилось надвое: на одной стороне, у одного окна, сидела она; на противоположной, у другого, леди Верита, не снявшая даже накидку из медвежьей шкуры.

Первые дни пути они провели в землях Аэтерии. Элиана почти не отрывала взгляда от окна, впитывая последние образы своей страны, как утопающий глотает воздух. Проезжали мимо деревень, где люди, узнав королевский герб на карете, выходили на дорогу, но их лица были не радостными, а испуганными и скорбными — они молча смотрели, некоторые крестились, другие просто стояли, опустив головы, будто провожая погребальную процессию.

Она видела поля, где только-только начинала пробиваться первая зелень, леса, налитые соком пробуждающейся жизни, знакомые холмы, поросшие вереском. Ее магия, всегда чутко откликавшаяся на родную землю, бурлила внутри, поднимаясь горячей, живой волной, требуя выхода, слияния, подпитки.

Но она сжимала руки в складках своего дорожного плаща, вцепившись в ткань так, что пальцы немели. Выпустить свет здесь, на глазах у Вериты, значило бы выдать свою боль, свою уязвимость, дать врагу понять, насколько сильно ее связь с уходящим позади миром. Она сидела неподвижно, превратившись в статую скорби и гнева, изваянную из льда и воли.

Верита не докучала ей разговорами. Командир молчала, ее ледяной взгляд лишь изредка скользил по Элиане, оценивающе, как инженер осматривает новый, не до конца понятный механизм. Ее присутствие было таким же неотъемлемым и угнетающим, как стук колес о камни.

По ночам, когда караван останавливался на охраняемых постоялых дворах или в полевом лагере, Элиана тоже предпочитала держаться особняком. Она отказывалась от общих трапез, просила принести еду в отведенную ей комнату или палатку, где могла наедине со своей тоской и яростью. Она прощалась не только с землей, но и с самой возможностью быть собой — той, что могла позволить себе вспышку, жест, неподконтрольное слово.

Это прощание оставляло в душе не просто боль, а глубокую, ноющую пустоту, будто из нее медленно вырывали живые корни.

Затем, после перехода через пограничные форты, где стража Антелии сменилась на еще более суровых, молчаливых ледяных стражников Глациума, пейзаж начал меняться. Сперва незаметно: воздух стал суше, резче, деревья — ниже, корявее, а потом и вовсе исчезли, уступив место голым, ветреным плоскогорьям и скальным выходам, покрытым лишайником цвета ржавчины и бледного мха. Цвета поблекли, сливаясь в палитру серого, бурого и грязно-белого. И здесь, на первой же ночевке в этих новых землях, случилось это.

Процессию, двигавшуюся по узкому ущелью, перегородила одинокая тварь Стужи. Это был не волк, а нечто более бесформенное — сгусток синеватого тумана и ледяных осколков, пульсирующий голодным синим огоньком в центре. Он возник из-за скалы внезапно, беззвучно, и холод от него ударил волной даже сквозь стены кареты.

Элиана инстинктивно вжалась в сиденье, ее свет встрепенулся, готовый к ответу. Но ничего не потребовалось. Еще до того, как стражники Гавейна успели обнажить мечи, несколько всадников Глациума отделились от каравана. Их движения были быстрыми и безэмоциональными. Они не вступали в ближний бой.

Они окружили тварь, и с их рук, с кончиков копий, протянулись тонкие, почти невидимые нити ледяного света. Они опутали существо, сжали, и оно с тихим, стеклянным хрустом схлопнулось, превратившись в кучку мелкого инея, которую тут же развеял ветер. Вся стычка заняла меньше минуты. Верита, наблюдая из окна, даже не изменила выражения лица.

Именно тогда Элиана почувствовала это впервые. Не просто холод — с ним она могла бы справиться, теплое одеяло и внутренний огонь ее магии были бы щитом. Это было иное. Магическая пустота. С каждым шагом на север, с каждым часом в этом ледяном каменном мешке, ее внутренний жар, ее солнечный дар, становился… приглушенным. Не исчезал, нет. Он был все так же ярок и горяч внутри нее, но будто натыкался на невидимый барьер, на густую, вязкую среду, которая глушила его излучение, высасывала из него силу, как губка воду.

Стужа была не просто холодом. Она была противоположна жизни, словно магическим вакуумом, который давил на ее сущность, заставляя светиться из последних сил, просто чтобы поддерживать внутреннее пламя. Странно, но тогда, на перевале с Кайлом, она этого не чувствовала. Там был дикий, яростный холод, но он был… живым. Он не глушил ее свет, а вступал с ним в противостояние, в тот самый резонанс, что породил искру. Здесь же была мертвая, всепоглощающая тишина.

Вскоре после этой стычки Верита, к облегчению Элианы, покинула карету, чтобы лично возглавить разведку впереди по маршруту.

— Там, где ходит одна тварь, могут быть и другие, — сухо пояснила она, уже надевая шлем. — И они могут координировать нападение. Безопасность каравана требует постоянного контроля.

Карета тронулась дальше, и теперь на противоположном сиденье, которое до этого казалось заполненным ледяным присутствием командира, оказался Лансел. Он вошел почти неслышно, кивнув ей почтительно, и занял место, глядя не на нее, а в свое окно. Молчание между ними сначала было таким же густым, как и с Веритой, но иного качества — не враждебным, а настороженно-ожидающим.

Физический и ментальный дискомфорт Элианы тем временем достигал пика. Холод, пробивавшийся сквозь толстые стены кареты и слои ее одежды, был не просто температурой. Он въедался в кости, вызывая глухую, ноющую боль в старых тренировочных травмах, в суставах пальцев, которые все время хотелось сжать в кулаки.

Дышать стало труднее — воздух был разреженным и, казалось, обжигал легкие не жаром, а отсутствием тепла. Но хуже всего была магическая пустота. Ее свет, ее ядро, тупо ныло где-то под грудной клеткой, как незаживающая рана, пытаясь пробиться сквозь давящую тьму и лишь растрачивая силы впустую.

Голова была тяжелой, мысли — вязкими. Элиана чувствовала себя ослабленной, почти больной, и это состояние было для нее, всегда полной скрытой энергии, хуже любого прямого насилия.