Королева для Ледяного Дракона

Глава 22.

Элиана чувствовала, будто холод замка уничтожает память о тепле, о солнечном свете на лице, о запахе нагретой земли. Одиночество, всегда являющиеся ее спутником как правителя, стало мучать ее все сильнее .

Ее магия, зажатая в ледяных тисках этого места, вела себя подобно раненому зверю: то затихала в апатии, то пыталась вырваться короткими, болезненными всплесками, которые лишь усиливали чувство опустошения.

Дни сливались в одно бесконечное, монотонное «сейчас», прерываемое лишь пыткой совместных часов и редкими, полными напряжения разговорами с Арреном.

Именно это вынужденное, иссушающее бездействие в конце концов заставило ее начать исследовать свое, казалось бы, изученное вдоль и поперек, заточение. Она делала это методично, с отчаянием ученого мага, пытающегося сделать открытие.

Элиана простукивала стены, проверяла каждую панель на предмет скрытых механизмов, изучала узоры на ледяных плитах пола. Она не искала путь к бегству, а хотела занять свои мысли.

И она нашла то, что меньше всего ожидала: за тяжелым гобеленом с изображением северного сияния, в углу, где ледяная стена стыковалась с каменной кладкой фундамента. Легкое нажатие на определенную плитку, почти неотличимую от других, вызвало едва слышный щелчок, и секция стены бесшумно отъехала в сторону, открыв узкий, темный проход, пахнущий пылью, старым деревом и холодным камнем.

Это был служебный коридор, использовавшийся прислугой поколения назад, а ныне, судя по слою пыли, заброшенный. Ее сердце забилось чаще от обретения хоть какого-то контроля над пространством.

Она прокралась внутрь, прихватив с собой маленький светильник с холодным пламенем, который давал тусклое синеватое сияние. Коридор был низким, извилистым, и через несколько поворотов она заметила в стене тонкую вертикальную трещину, откуда доносились приглушенные звуки.

Подойдя ближе, Элиана поняла — это не голоса, а четкие, ритмичные удары, скрежет, едва уловимый свист рассекаемого воздуха. Прислонившись к холодному камню, она прильнула глазом к щели.

И увидела его.

Это был просторный, аскетичный тренировочный зал с высоким потолком, освещенный теми же синими светильниками. В центре, в круге, выложенном на полу темными камнями, Аррен сражался не с живым противником, а с десятком живых фигур из плотно спрессованного снега и льда, которые, казалось, двигались по сложной, непредсказуемой траектории, подчиняясь какой-то скрытой магии.

Элиана замерла.

Его грация, замеченная ею еще на перевале, здесь, в уединении, раскрывалась во всей своей смертоносной, почти поэтичной полноте. Он не просто бил и рубил. Он танцевал. Каждое движение было лишено суеты, наполнено сдержанной, чудовищной силой.
Он не носил доспехов, лишь легкие тренировочные штаны, и его тело, мощное и иссеченное шрамами, работало как идеальный механизм: мускулы играли под бледной кожей при каждом взмахе деревянного меча, повороте, уклонении.

Его лицо, обычно непроницаемое, было сосредоточено, глаза, казалось, видели не отдельные фигуры, а всю их динамику, просчитывая траектории на несколько ходов вперед.

Это была не ярость, не азарт — Аррен словно сосредоточил свою магию в бою. Его сила, облаченная в красоту движения, вызывала у Элианы воссторг. У нее перехватило дыхание.

А потом случилось это.

Одна из ледяных фигур, двинувшаяся с неожиданной скоростью, застал Аррена в момент переноса веса. Но он не отпрянул. Он развернулся на пятке, и в этом вращательном движении его правая рука, сжимавшая меч, описала широкую дугу.

И в середине этого взмаха что-то изменилось. Воздух вокруг его кисти и предплечья исказился, замерцал, будто сквозь воду. Кожа засияла, покрывшись ледяной чещуей. Пальцы удлинились, превратившись в изогнутые, острые как бритва когти из черного, сверкающего льда.

Деревянный меч выпал, но в нем уже не было нужды. Лапа, мощная, хищная, нечеловеческая вонзилась в фигуру и разнесла ее в щепки с оглушающе хрустящим, леденящим душу звуком. Осколки разлетелись по залу, застыв в воздухе на миг сверкающей пылью, прежде чем упасть.

Длилось это доли секунды. Тут же, в завершении движения, лапа сжалась, лед рассыпался невидимой пылью, и его рука снова стала человеческой — сильной, шрамированной, но человеческой. Он не запыхался, не дрогнул. Он лишь опустил руку, и его взгляд, все еще холодный и сосредоточенный, оценил оставшиеся манекены, как будто ничего экстраординарного не произошло.

Элиана отпрянула от щели, прижавшись спиной к холодной стене служебного хода. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в ушах. Страх, острый и животный, пронзил ее — страх перед тем, что она только что увидела, перед этой силой, которая была не просто магией, а частью его самой сути.

Ледяной дракон. Это не метафора! Не титул! Сам Аррен и есть Дракон.

Но за этим страхом, парадоксальным и неумолимым, пришло нечто иное. Непреодолимое любопытство. Жажда понять, как это работает, какую цену требует, какие границы имеет. И вместе с ними — темное, стыдное, абсолютно запретное чувство, вспыхнувшее в самой глубине ее существа, там, где ее собственная магия все еще тянулась к его холоду.

Это было желание. Примитивное, магнетическое, опасное влечение к этой демонстрации абсолютной, необузданной мощи. К его абсолютному контролю над ней. К грации, с которой он выпустил и вновь заключил в себя чудовище. Или...

Она сжала кулаки, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. Она злилась — на него, за эту демонстрацию, за то, что он заставил ее это увидеть; на себя, за эту реакцию, за эту слабость.

Элиана отдала себе мысленный приказ, резкий и ясный: запретить. Запретить думать об этом. Запретить возвращаться к этой щели. Запретить этому тлеть внутри. Она была королевой, а не впечатлительной девчонкой, которую можно поразить демонстрацией силы. Ее свет был ее оружием, а не тем, что должно трепетать перед чужим когтем.