Королева для Ледяного Дракона

Глава 23.

После той ночи в потайном коридоре Элиана объявила войну с теми частями своей натуры, которые отказывались подчиняться железной логике ненависти и долга.

Она запретила себе думать об Аррене — не как о враге или тюремщике, это было дозволено, а как о Кайле с перевала, как о той физической и магической силе, что так властно притягивала ее вопреки всякому разуму.

Она изгнала из сознания память о его грации в тренировочном зале, о нечеловеческом превращении, о том, как ее собственная сущность отзывалась на его близость.

Эти мысли были объявлены диверсантами, вражескими агентами, подрывающими ее решимость, и она методично, с солдатской жестокостью, выкорчевывала их, как только они пытались пробиться на поверхность.

Но запретный плод, как известно, сладок, и чем яростнее она подавляла эти образы, тем настойчивее они возвращались, пробиваясь в самые неподходящие моменты.

Во время беззвучных совместных прогулок, когда боковым зрением она замечала, как мышцы его спины играют под тонкой тканью дублета, и память услужливо подсказывала, как эти же мышцы двигались в схватке.

Во время мучительных часов «гармонизации аур» в малой приемной, когда тишина между ними становилась такой густой, что в ней начинало звучать эхо их разговора у костра.

Когда она лежала в постели, пытаясь заснуть, и ее магия, скучая в тесных рамках ее воли, начинала рисовать на внутреннем веке не вспышки солнца, а призрачные узоры инея, оставленные клинком в воздухе, или синеву его глаз в момент предельной концентрации.

Она злилась на эти мысли, на свою слабость, на эту предательскую тягу, которая жила где-то глубже сознания, на уровне инстинктов и магии. И всю эту ярость она направляла вовне — на него, на цитадель, на саму Стужу.

Она становилась еще острее в их редких диалогах, ее слова обретали дополнительную, колючую заточку, но он, казалось, не замечал этой перемены или не придавал ей значения, оставаясь в своей броне ледяной логики.

А между тем ее тело начало сдаваться под натиском иных, более материальных врагов. Адаптация, о которой говорил Аррен, не наступала. Вернее, ее магия медленно, мучительно училась экономить силы, сжиматься в плотное, тлеющее ядро, но само ее физическое существо, выросшее под солнцем Антелии, слабело.

Холод, постоянный и пронизывающий, высасывал из нее жизненные силы; бледность ее кожи приобрела болезненный, восковой оттенок, под глазами залегли глубокие тени, а кости, кажется, ныли даже во сне. Она теряла вес, ее аппетит исчез, и даже простейшие действия — встать с кресла, пройтись по комнате — требовали все большего усилия.

Ее свет, ее внутреннее солнце, не гас, но он больше не согревал ее изнутри, тратя всю энергию на то, чтобы просто не быть задавленным чужеродной магией этого места.

Однажды утром, проснувшись от привычной ломоты во всем теле и чувства ледяной тяжести в конечностях, она обнаружила в своих покоях нечто новое.

Пока она спала, слуги внесли и расставили в углах комнаты несколько невысоких, изящных жаровен из темного кованого металла. В них тлели не синие, холодные угли, которые были повсюду в цитадели, а камни странного, медово-красного оттенка, испускавшие ровное, теплое, почти золотистое сияние и легкий, едва уловимый жар.

Воздух в комнате, обычно кристально-холодный, стал чуть менее резким, в нем появилась едва заметная, но несомненная теплота. Это был не жар камина в ее старом замке, а скорее воспоминание о тепле, его отголосок, но даже этого было достаточно, чтобы кожа на ее руках перестала казаться вечно мерзлой.

Никаких пояснений не последовало. Торвин, появившись как обычно, чтобы узнать о ее потребностях, лишь склонил голову, его бесстрастный взгляд скользнул по новым жаровням, но он ничего не сказал.

Элиана тоже молчала, стиснув зубы. Она знала. Это было его распоряжение. Аррен заметил ее угасание, ее физическую слабость, и, не спрашивая, не делая из этого жеста, просто устранил проблему наиболее эффективным способом, доставив в ее клетку кусочки далекого вулканического тепла, добытого, должно быть, с огромными сложностями в глубинах его ледяного королевства.

Это практичное внимание разозлило ее так, как не злила даже его откровенная враждебность или холодное высокомерие. Открытая ненависть была честной. Ее можно было встретить своей яростью, своим светом. А это… это был удар ниже пояса.

Это была демонстрация такой абсолютной власти, что он мог позволить себе не просто мучить ее, но и заботиться о ее комфорте, как о комфорте ценного, но хрупкого инструмента. Это заставляло ее чувствовать себя обязанной, пойманной в ловушку не только стен, но и этой вынужденной признательности за мелкую милость. И самое ужасное — это работало.

Ее тело, предав ее разум, с облегчением отзывалось на этот скупой жар, дрожь в руках становилась меньше, а сжатая магия внутри, казалось, на мгновение расслабилась, уловив в этом тепле слабый, далекий отзвук родного солнца.

Она ненавидела эти жаровни. Ненавидела их тепло, их немое свидетельство его наблюдения, его контроля над всеми аспектами ее существования, включая ее собственное благополучие. Но когда вечером служанки приходили, чтобы потушить их на ночь из соображений безопасности, она невольно чувствовала, как по спине пробегает холодок предвосхищения возвращения полного, неумолимого холода.

И в этот момент, прежде чем мысль успевала оформиться, из ее уст вырывалось короткое, сухое:

— Оставьте. Пусть горят.

Служанки кланялись и удалялись. И она оставалась одна в комнате, где тепло странных камней боролось с ледяным дыханием цитадели, а внутри нее бушевала еще более яростная, бесплодная борьба между благодарностью, которая унижала, и ненавистью, которая уже не казалась такой чистой и неоспоримой.

И над всем этим витал невысказанный вопрос: зачем? Зачем ему, холодному и расчетливому дракону, понадобилось сохранять ее силы? Только ли для будущего ритуала? Или в этой ледяной логике была какая-то иная, еще не понятная ей цель?