Королева Карибского моря

Глава 2

Анна

Дон Хуан Франсиско де Лейва и де ла Серда, вице-король Новой Испании и правитель ее столицы города Мехико, объявил мою маму ведьмой, и приговорил к сожжению заживо.

Возможно, причиной этого стали ее светлые волосы, нетипичные для мексиканок.

Или же ее красота, которой завидовали слишком многие знатные дамы – и которая передалась мне вместе с мамиными светлыми волосами, похожими на морские волны, освещенными первыми лучами рассвета... Правда, мама предусмотрительно заставляла меня ходить в платке, пряча свои роскошные волосы и глядя в землю, чтобы лишний раз не показать людям свое лицо. Отец шутил, что так я никогда не выйду замуж – но кому нужна пусть даже миловидная бесприданница из нищей семьи, у которой всё имущество - это лишь покосившаяся хижина на окраине столицы...

В народе поговаривали, что вице-король мог подарить маме удушение гарротой перед костром, если бы она согласилась ему дать. Я не поняла, что мама могла бы дать правителю Мехико, ведь у нее ничего не было. Но по слухам она рассмеялась над его предложением, а после плюнула в лицо.

И тогда дон Хуан велел приготовить для костра самые сухие дрова, какие только можно было найти в столице Новой Испании. Сухое дерево почти не дает дыма, а значит матери не суждено было задохнуться прежде, чем пламя начнет пожирать ее тело.

Отец запретил мне идти на площадь, и запер меня в сарае. Но я должна была увидеть маму, по которой очень соскучилась – ведь она почти месяц провела в городской тюрьме прежде, чем городские власти объявили приговор перед народом.

Я сделала подкоп, вырыв его под дверью голыми руками и лишившись двух ногтей. Это очень больно, когда ногти срываются до мяса, но мне нужно было увидеть маму – ведь я ее так любила…

Народу на площади было много. Люди любят смотреть на чужую смерть – так они ярче и насыщеннее чувствуют себя живыми. Даже если их жизнь не сто̀ит и медного гроша, и любой испанский кабальеро может забавы ради поставить простолюдина к дереву и поупражняться в стрельбе из пистолета по его глазам, всё равно люди будут смотреть на чужие страдания и радоваться тому, что им сейчас не больно, и их жизни пока что никто не собирается отнять.

...Посреди площади возвышался двухуровневый деревянный помост. На верхнем его ярусе стояли красивые резные кресла.

Центральное занимал вице-король Новой Испании, щекастый мужчина с пышными, загнутыми кверху усами, одетый вызывающе роскошно – шелковый костюм с кружевными манжетами, ботфорты, отделанные пурпурным жемчужинами, добытыми в Карибском море, толстая золотая цепь на шее.

По левую руку от дона Хуана сидел его любимый племянник, дон Алехандро Диего де Сильва-и-Понсе де Леон, бледный парень лет двадцати пяти от роду, в таком же роскошном костюме, как у дяди. На голове племянника вице-короля красовалась богато расшитая золотыми нитями широкополая шляпа с пером, подчеркивающая высокий статус ее владельца.

Справа от правителя Новой Испании сидела его жена Исабель де Толедо-и-Молина, красивая дама в кроваво-красном платье. На левом плече супруги вице-короля сверкала бриллиантами крупная брошь с изображением кинжала-мизерикорды, предназначенного для добивания поверженных воинов, запакованных в латы. По слухам, жена дона Хуана командовала отрядом его верных слуг, исполнявших деликатные поручения – в частности, занимавшихся поиском ведьм, которые могли наслать порчу на правящее семейство.

На нижнем ярусе помоста, возле ног местной знати, стоял палач – рослый детина, держащий в руке факел – пока не зажженный, дабы не раздражать дымом сидящих наверху влиятельных людей.

Я всегда была жилистой и юркой, потому легко просочилась сквозь толпу, в которой люди стояли довольно плотно: где протиснулась, где между ногами на коленях проползла, пачкая грязью почти новое платье, сшитое мамой. Но оно и так было уже грязным – пока я копала подкоп, изрядно запачкала его глиной, так что пятном больше, пятном меньше...

Наконец я добралась до первого ряда зрителей, и почти уткнулась носом в начищенную до блеска грудную кирасу стражника. Их много нагнали на площадь и выстроили кольцом чтобы сдерживать толпу, которая напирала со всех сторон. Кое-где блюстителям порядка даже пришлось поработать древками алебард, нанося удары по головам и плечам тех, кто хотел пробраться поближе к помосту.

Вскоре стражникам пришлось напрячься, сдерживая любопытных, так как толпа заволновалась. Со всех сторон раздались крики:

- Ведут! Ведут!!!

И я увидела…

Двое мечников в полном боевом доспехе вели под руки мою маму. Ее руки были связаны за спиной, а рот зашит нитками, чтобы она не могла произнести проклятие.

На маме был надет прямоугольный кусок жёлтой ткани с отверстием для головы в центре и нанесенными на нем рисунками. На тех изображениях рогатые демоны бросали людей в пламя, острые языки которого были направлены вверх. Я уже знала, что это означает сожжение заживо – на одежде у тех, кого перед огненной казнью подвергали удушению на гарроте, языки пламени всегда были направлены вниз.

На голове мамы был надет высокий бумажный колпак с такими же рисунками – но, когда обреченную на ужасную смерть проводили мимо помоста, порыв ветра сорвал колпак с головы мамы, и по ее плечам рассыпались безумно красивые волнистые волосы, которые я так любила расчесывать по вечерам.

При виде этой волны цвета солнечных лучей, почти полностью скрывшей уродливое одеяние приговоренной, жена вице-короля недовольно поморщилась – и даже подняла было руку с длинными блестящими ногтями, чтобы исправить ситуацию. Но дон Хуан одним движением мизинца остановил ее. Понятно почему: ведьме была уготована мучительная смерть, а не почти мгновенная гибель от отравленного ножа, брошенного из толпы.