Королева нежити, которая мстит жениху

Золото и гниль

Тени коридоров сгущались по углам, как дурные воспоминания — вязкие, холодные, упорные. Принц Арделан шел неспешно, вглядываясь в мрак, будто именно там прятались ответы. За ним ступали двое жрецов — порой Арделану казалось, что они не следуют за ним, а следят. Было в поведении этих жрецов что-то противоестественное. Они не осмеливались заговорить. Он — не осмеливался подумать о своих подозрениях в более широком контексте — просто шел вперед.

Он любил этот замок. Любил с той извращенной нежностью, какую питают вырвавшиеся из ада к этому самому аду. Воспоминания о том, через какую боль необходимо было пройти, чтобы выбраться, наполняют сердце непонятной гордостью. Он выжил, а все остальные — нет. А это значит, что, в отличие от всех них, он достоин. Главная проблема Арделана заключалась в том, что он почти не бывал вне этих стен. Возможно, все сложилось бы совершенно иначе, если бы он действительно смог убраться отсюда физически и существовать в другом месте. Но нет — все его детство в этих стенах, украшенных гобеленами, было настоящим адом. А потом он вырос, чтобы превратить это место в ад для всех остальных. Как говорится, не можешь победить — возглавь. Именно этим его в последнее время так раздражал Жан-Мари — он не поддавался аду полностью, но и становиться одним из демонов не собирался. А теперь он еще и вне зоны прямой досягаемости.

— Он и правда решил бежать? — голос одного из жрецов пробежал, как мышь по мрамору.

— Он решил умереть, — отозвался Арделан. — Просто выбрал способ более медленный и мучительный.

Он ненавидел Жан-Мари не с той глухой яростью, что разрывает плоть и требует крови, нет. Его ненависть была тихой, сосущей, как болото, как недовольство жизнью или хроническая тоска по юности. Жан-Мари умудрялся оставаться человеком в аду — слабым, глупым, ни на что неспособным, но человеком. У Арделана на это так и не хватило сил.

Он был улыбкой на солнце, был шуткой не к месту, был искусством бессмыслицы. Он носил рубашки с золотыми пуговицами, которые ронял в вино, и кутал собак в одеяла, и однажды — да, однажды! — напоил епископа кизиловой настойкой, просто чтобы тот “наконец перестал хмуриться”. Но именно поэтому он и остался жив. Потому что никому не приходит в голову бояться шута. Потому что народ любит сказки о принцах, что не правят, а смеются. Потому что те, кто не кажутся опасными, дольше живут.

Арделан понял это давно — в тот вечер, когда их отец, умирая, позвал к себе младшего сына, а не старшего. Он слушал, как они говорили за запертой дверью — голоса глухие, будто из-под воды. Потом Жан-Мари вышел с глазами, полными пустоты, и не сказал ни слова. Конечно, Жан-Мари вовсе не собирался бороться за трон — даже если бы отец на этом настаивал. Он всегда уступал Арделану, поскольку понимал, что это лучший способ выжить. Реальный хозяин этого замка вовсе не тщедушный и доживающий свои последние дни старик и даже не те аристократы, что преданно остались за его спиной. Настоящая сила — у Арделана. И эта сила прячется в каждой стене, за каждым гобеленом. Но не потому что боится быть раскрытой — просто не хочет наводить панику.

Но легкая тень сомнения, которую Арделан увидел в брате в вечер бала, насторожила его. Тогда-то наследный принц и решил, что пора ему остаться единственным наследником престола — все-таки, мало ли, что перемкнет в голове у этого сумасброда. Но, ко всеобщему сожалению, попытка отравления провалилась. Он знал: Жан-Мари не оставит всё так. Знал, что в нём просыпается сила, скрытая под маской недотепы. Но пока — пусть живет. Пусть ползает по улицам и кашляет кровью. Пусть играет роль жениха.

— Не трогайте его, — сказал Арделан. — Пока не трогайте.

Жрецы переглянулись.

— Мы его не боимся.

— Вот потому и глупы, — сказал принц.

Он остановился у окна, из которого открывался вид на пламенеющий закат.

— Есть люди, которых бояться поздно, когда они уже убивают. А есть — которых боишься задолго до этого. Потому что знаешь: стоит им захотеть — и ты перестанешь существовать.

Он вгляделся в алое небо. И ему показалось, что где-то там, за дымом крыш и медью кровель, кто-то смеётся. Тихо. Но уже не вымученно, не из страха, не ради попытки показаться глупее. Этот кто-то смеется над ним.

— Не забывайте, — добавил он, — шут — не значит дурак. Шут — это тот, кто может позволить себе говорить правду. И пока вы смеётесь — он живёт. А когда он перестанет шутить — вам будет уже не до смеха.

Той ночью дворец замолчал. Не привычной тишиной, наполненной шелестом парчи и дыханием часов, но чем-то иным — тягучим, ватным беззвучием, в котором, казалось, исчезли даже тени. В этом молчании шаги Арделана звучали, как удары сердца мертвеца.

Он избавился от своих сопровождающих и медленно шел знакомыми коридорами. Каждое его движение было выверено, как в танце, где партнер — сама смерть. Шёл по залам, что некогда знал наизусть, теперь же казавшимся чужими, будто кто-то вычистил из них жизнь и наполнил только золочёной пустотой. Пахло воском, сухим мёдом и чем-то тленным, как в усыпальнице.

Король находился в Западной башне — его покои были отделены от прочего дворца, как отрезанный кусок от тела, в котором когда-то пульсировала воля. Слуги не приближались к этим дверям: там старел монарх, разлагался человек, некогда державший в кулаке целый мир. Там кончалось время. Арделан не постучал. Он вошёл.

В комнате горел только один светильник. Его свет отбрасывал длинную тень — та простиралась до ложа, как дорога. На подушках лежал король. Он не был похож на отца. Лицо осунулось, губы запали, а руки, лежащие на груди, казались восковыми. Без грима, который накладывали перед каждым общественным мероприятием, король выглядел так, словно уже умер.

— Ты пришёл, — прохрипел он, не открывая глаз.

— Я всегда прихожу, когда ты слаб. — Арделан стоял у порога, высокий, тёмный, как ствол дерева, выжженного молнией. — И ты всегда делаешь вид, что этого ждал.