Королева открывает глаза

Пролог

Говорят, что горе — это нож. Тонкое лезвие мизерикордии, а может, широкое и грубое, охотничье — каждому достается свое. Всегда острое, разящее мгновенно.

Вот только это не так, я уверена. Горе — это камень, который застрял внутри — в горле, в груди, в желудке или где-то там за глазами. Его не выплюнуть, не переварить, не вытащить. Он стачивается, разрушается, покрывается трещинами, становится меньше, проворачивается внутри, вызывая боль, которую ты вынужден терпеть.

Иногда он не тревожит больше, ты забываешь о нем. Просто далекое поблекшее воспоминание. Боль заменяется пустотой, жизнь идет своим чередом.

А потом — в обычный день, утром или, может, поздним вечером — он напоминает о себе. Найденной вещью, песней, обрывком фразы, запахом — чем-то важным. Камень сдвигается, снова поворачивается, снова давят на кости и мышцы его стершиеся грани, а острые сколы царапают изнутри горло, и снова его тяжесть холодит где-то рядом с сердцем. Боль возвращается, такая же сильная, как была.

Остается только дышать — медленно, осторожно, тянуть воздух, чтобы не закашляться, не дать спазму сомкнуть горло.

А потом все повторяется. Вновь и вновь.

Вот только все камни когда-то разрушаются, а горе… горе остается с тобой навсегда.

С этими мыслями я откладываю в сторону мягкую теплую шаль, глажу ее рукой, нахожу кончиками пальцев катышки — не новая вещь, любимая вещь. Вещь моей матери. Может, это все мое воображение, но кажется, что шаль все еще пахнет ею, что-то цветочное, сладкое и вместе с тем химическое. Странное сочетание, но такое родное. Но спросить уже не у кого — были ли это духи или смесь случайных запахов.

Приходится запрокинуть голову, чтобы не разрыдаться, чтобы слезы замерли и не пролились. Сейчас не время для скорби. В сундуке немало ее вещей — одежда, какие-то мелочи, немного драгоценностей, книги и, конечно же, личные документы, ее дневник. Последние меня должны интересовать прежде всего. Но, несмотря на все мои цели, я все же беру в руки шаль и какое-то время сижу, прижавшись лицом к ткани.

Это было так давно — то время, когда я могла просто не думать ни о чем, просто быть дочерью, маленькой любопытной девочкой. Мне еще рано было заниматься магией, но так хотелось быть похожей на маму. Был жив отец — высокий, худой, но сильный, настолько сильный, что мог поднять меня высоко-высоко. Старший брат был просто братом — не нервным мужчиной средних лет с залысинами и мертвыми глазами, не блюстителем порядка и традиций, а просто мальчишкой, который любит лошадей и книги про охоту на драконов, а еще болтает ногой, сидя за столом.

Боль скручивает кости и мышцы, заставляет сжаться, свернуться.

В том-то и беда времени, что оно проходит. А счастье отчего-то выцветает и стирается из памяти гораздо быстрее, чем горе.

— Ты нашла, что хотела? — Рандор цедит слова.

— Пока нет, но это уже не твое дело, — я складываю шаль обратно в сундук и поворачиваюсь к нему. Брат замер у входа в кладовую — спина ровная, подбородок упрямо выставлен вперед, залысина на лбу тщательно зачесана, а седина и «недовольные» складки вокруг рта скрыты косметическими чарами.

Если покопаться в памяти, то наш отец тоже рано начал седеть, просто не скрывал этого. Вот только брат ненавидит смех за спиной, ненавидит саму возможность того, что он не идеален. Он даже историю нашей семьи изменил, и теперь в ходу печальная сказочка про любовь до гроба. Ни слова про проклятье. Ни слова про мамино происхождение.

— Ты исчезнешь из Иливатеры и никогда сюда не вернешься, — говорит он — близкий некогда мне человек, тот, кто утешал меня после смерти родителей, тот, кто помогал мне встать на ноги и найти себя в этом мире. И перестал помогать, как только понял, что я не хочу занимать то место, которое он мне отвел.

— Мы договорились, — пожимаю я плечами и возвращаюсь к сундуку и его содержимому.

— Ты не опозоришь меня своей некромантией! — шипит брат и все-таки делает шаг вперед, оглядываясь на дверной проем: не слышал ли кто.

Мне становится и смешно, и горько: мой брат многого добился, с этим не поспоришь. Старший распорядитель королевского дворца, человек, перед которым склоняются просители, от кого зависит — получит ли аудиенцию у королевских секретарей очередной несчастный или нет… Казалось, жизнь удалась — жена из приличного старинного рода, трое детей, должность, значимость, успех. И сестра-некромантка. Конечно, мы живем не во времена Черных черепов, когда в некоторых местностях некромантов казнили четвертованием и сожжением, но сестра-некромантка — это несмываемый позор, шепот за спиной, насмешки и даже издевки.

— У нас общая мать, если ты еще об этом помнишь, — я не удерживаюсь, ухмыляюсь и подбрасываю дров в костер его раздражения: — Ее дар может проявиться как в твоих детях, так и в их детях…

— Все маги нашей семьи впредь будут проходить посвящение только дозволенных школ магии Иливатеры, я не повторю своей ошибки с тобой, — резко перебивает меня брат. Я качаю головой. Пойти против своего предназначения, пройти посвящение не того типа магии, значит отрезать себя добровольно от большей части возможностей своего тела и духа. Можно выучить заклинания, освоить практики концентрации и особого зрения, можно считаться сильным магом, но развитие будет сложным и проблемным, иногда даже невозможным. Я бы не хотела такой судьбы ни для кого.