Королева Волков.

Жизнь украдкой.

Часть первая.

Предназначение.

Глава первая.
Жизнь украдкой.

В тёплой ночи летнего неба сорвалась и устремилась вниз яркая звезда. Я лежала на крыше и наблюдала ее ослепительный путь. В детстве отец говорил мне, что падающая звезда — это душа праведника, обретающая покой. Мама же, качая головой, утверждала, что такая звезда — символ утраченной девичьей невинности: «Смерть» юной девушки и «рождение» замужней женщины.

Тогда эти слова казались мне загадочными и немного пугающими, словно отголосок давно забытой сказки. Теперь же воспоминания о родителях и сёстрах кажутся чужими, будто принадлежат не мне, а другой девушке, жившей когда-то очень давно. В моей нынешней жизни нет ни отца, ни матери, ни сестёр. Что уж говорить о Мирославе — она жива, и за это я благодарю Великую Морену.

Ночь выдалась тихой, но сон не шёл. В голове роились воспоминания, не давая покоя. Я поднялась. Движения были плавными, почти невесомыми. Я вытянула руки в стороны, словно крылья, и подняла лицо к усыпанному звёздами небу. Лёгкий ночной ветер ласкал кожу, и в этот миг я ощутила себя по-настоящему свободной — от тревог, от прошлого, от всего, что ещё недавно казалось таким важным. Я тихо спустилась с крыши и побрела куда глаза глядят.

На рассвете я сидела на опушке, скрытой за холмами, и раскладывала травы по пучкам. Ромашка — для спокойного сна, сныть — в рагу, а липа — верное средство от простуды. У меня не было постоянного дома, я — кочевница. Так охотники не смогут меня выследить, ведь для них я ведьма, отродье, которое нужно обязательно истребить.

Моя жизнь раскололась надвое. В свои шестнадцать я, словно дикий зверь, скрываюсь от охотников. За то, что раньше считалось даром природы, теперь грозит костёр.

Я тяжело выдохнула.

Но пока стояла летняя пора, это место стало мне особенно дорого. Пространство надёжно укрывалось холмами от ветра, а рядом с опушкой я нашла небольшой тоннель, похожий на звериную нору. Вероятно, его создатель, как и я, сейчас кочует где-то в лесах. Внутри я устроила подобие лавки и натянула верёвку, чтобы сушить мясо и травы.

Как говорила моя мама: «Придёт осень — за всё спросит».
За всё это время я не навещала сестру. Мне было больно смотреть ей в глаза. Я была благодарна за то, что тогда она спасла меня, но что-то мешало мне снова оказаться на той реке. А может я просто хотела по скорее всё забыть.
Я замотала все пучки в скрутки и повесила их на верёвке.

К вечеру я решила прогуляться по улочкам Красной Зари — небольшого городка, уютно расположившегося у подножия холмов, и заглянуть в местную корчму.

Едва переступив порог, я ощутила густой, пряный аромат медовухи, горячего рагу и жареного лука. Здесь я бывала редко и только по особым случаям — когда нужно было встретиться с Вераной. Не желая быть узнанной, я надвинула капюшон пониже и направилась к стойке.

— Ну, как ты? — невысокая, крепко сложенная девушка подала мне кружку кваса и облокотилась на стойку. В душном воздухе корчмы её пухлые щёки пылали румянцем, а светлые голубые глаза искрились в мерцании свечи. Рукава кафтана были закатаны до локтей, пышная грудь упиралась в деревянную поверхность.

— Всё хорошо, — тихо ответила я.

Верана положила руки на стойку, кончиком пальца едва касаясь моей ладони.

— Точно?

Я кивнула.

— Как Всеслав?

— Сама посмотри.

Девушка кивнула в сторону, и я оглянулась.

За дальним столом сидели мужики, увлечённо играя в зернь. Среди них выделялся молодой парень — каштановые волосы всегда растрепаны, голубые глаза, такие же, как у Вераны, казались отстранёнными и безучастными. Он никогда не пересекался ни с кем взглядом, всегда смотрел в пол, но порой я замечала, как он пытается поймать взгляд сестры. Его кафтан был всегда идеально подпоясан, вышивка — ниточка к ниточке. Всеслав не говорил, только мычал.

Настал его черёд кидать кости. Он встал и, не обращая внимания на окружающих, начал расхаживать взад-вперёд. Поднял одну руку вверх и замер, уставившись в пол. Другой рукой он принялся трясти кости — сосредоточенно, почти не дыша.

В его движениях и взгляде читалась особая замкнутость, свойственная лишь тем, кто живёт в своём мире, не похожем на наш.

— О, дает!

Их грубый смех эхом разносился по корчме, но парнишка даже не вздрогнул. Он словно окаменел, превратившись в мишень для чужого веселья. Я смотрела на него, и сердце сжималось от несправедливости. В чём его вина? В том, что он мыслит иначе? В том, что не вписывается в их узкие рамки? Быть другим — не преступление. Это просто факт, который не делает тебя злодеем.

Кажется, я начинаю понимать сестру.

—Кузнец возьмет его на работу? — Я повернулась к Веране.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и бессмысленный. Ответ я прочла в её глазах ещё до того, как она качнула головой и снова взялась за миску. Она терла её с остервенением, хотя глина и так блестела чистотой.

— Кому он такой сдался... — голос подруги был пустым. — Разве что мне на шею сядет.

Я забрала у неё миску. Это был глупый, бесполезный жест, но я не знала, что ещё сделать. Улыбнулась ей — ободряюще, как могла.

— Мне пора.

Верана попыталась улыбнуться в ответ. Вышла лишь жалкая гримаса, кривая линия губ. Она смотрела на меня с надеждой и тоской.

— Приходи... когда сможешь.

— Постараюсь, — солгала я и вышла из душной корчмы на свежий воздух.

Я понимала, что слишком часто стала заходить в корчму, а это опасно.

Опасно иметь друзей.

Опасно привязываться к людям.

Опасно любить.

Приблизившись к своему тайному убежищу, я застыла на месте. Сердце пропустило удар: у входа трава была безжалостно примята, словно здесь прошло целое войско. Я вжалась в дерево и прислушалась.

— Здесь точно была ведьма, — раздался хриплый, полный суеверного ужаса голос. — Глядите, что она оставила. Дьявольская трава, скрученная для тёмных обрядов. А это... следы разделки мяса. Готовила свои колдовские зелья, не иначе.