Королева. Я лишу тебя даже имени.

Глава 6

Сколько я лежала? Долго, судя по теням на потолке. Постепенно моё тело стало отходить. Мурашки появились в кончиках пальцах ног и рук. И я смогла пошевелить ими. Страшная мысль пришла в мою голову, а не повредит ли эта дурман-трава моему ребёнку? Но потом я вспомнила слова моей няни:

— Когда девушка беременна больше месяца – ребёночек уже набрал силы.

Это она мне дала с собой вестника. Я первые месяцы чуть ли не каждый день пальцы себе колола, а потом успокоилась. Вчера вдруг вспомнила о траве. Спасибо тебе, няня. Она учила меня разбираться в травах. Только не научила определять плохие травы, ту же дурман-траву? Может, я бы смогла её почувствовать тогда.

Хотя, вспоминая, я поняла, что да, у молока был чуть горьковатый привкус, но я подумала, что за коровой не уследили и она наелась полыни.

Служанка. Новенькая. Это она подлила настойку в мой стакан. А старая служанка где? Мария. Когда она не появилась, я послала её искать, но она, как исчезла. И колечко у меня пропало.

Я про него даже не сказала никому. Завалилось куда-нибудь. Не верила я, что эта молчаливая послушная девушка способна на воровство. Нет. А теперь на фоне того, что сегодня произошло, в голове тоскливо промелькнула мысль :

-Жива ли она?

А Якоб. Он не забыл тот вечер, оказывается, и выжидал. Я ужаснулась, поняв какую паутину он смог сплести. Паук. Мерзкий паук. И очень опасный.

Почему я не рассказала тогда Теодору о нём? Не хотела такие вещи о брате говорить. Ему было бы горько. Ну вот и получила. Теперь горько мне, даже не так – мне тошно настолько, что если бы ко мне вернулась способность двигаться и говорить, я бы билась головой об стенку, рыдая и крича в голос.

Я смогла судорожно всхлипнуть.

Про Якоба и раньше ходили страшные шепотки. Будучи уже королевой, попросила дать возможность остаться одной и стала свидетелем разговора двух служанок в парке. Сидела на лавочке, а они остановились за кустами, не заметив меня.

Я тогда ужаснулась и не поверила, хотя сама подверглась домогательствам с его стороны. У меня от того, что я услышала, волосы встали дыбом. Там речь шла не просто о приставаниях, там шла речь об издевательствах. Несчастных девушек избивали, насиловали. И это были не только служанки. Среди жертв встречались и аристократки, отправленные по бедности, служить при дворе фрейлинами. По сути своей- в рабство.

Я подумала ещё тогда— слишком ужасно. Нет, такое не может быть на самом деле. Враньё, выдумки, грязные сплетни. Даже Теодору не буду об этом говорить.

Меня затрясло тогда от услышанного. Невозможно? Посмотри на себя сейчас. Я смогла судорожно втянуть в себя воздух, но слёзы клокотали в горле и все никак не могли вырваться наружу.

Я должна объяснить всё случившееся Теодору. Я всё ему расскажу. Да, мне будет стыдно признаваться, что его брат трогал меня, но он услышит и поверит. Он поверит мне. Должен поверить. И я должна заставить себя рассказать. Мне надо будет бороться за себя. За нас. За нашу любовь.

Папа был прав. Надо учиться быть сильной. Он умер через месяц после моей свадьбы. Заболел тяжело, но я успела приехать проститься.

— Цветочек, ты должна научиться выпускать шипы. Иначе ты не выживешь.

А я слушала и думала, зачем мне шипы, теперь у меня есть Тео. Он меня защитит. Но вон как вышло. Как мне теперь доказывать, что всё, что он видел—была ложь?

А ты сама, Ингер? Вот тебя бы так притащили в комнату, где твой любимый валяется в кровати с голой женщиной. Ты бы что? Когда гнев, стыд, боль, ревность навалились на тебя в при виде их, застлали тебе глаза. Чтобы ты сама сделала?

Тело начало меня слушаться, и я смогла с трудом сесть. Мундир герцога упал на каменный пол, но у меня не было сил наклониться и поднять его.

Только я успела коснуться спиной о холодную стену, лязгнул засов. Дверь распахнулась, и вошёл один из тюремщиков. Он нёс в руках комок алого тряпья. Кинул его рядом со мной.

— Одевайтесь. И это. Герцог просил вернуть его мундир.

Потом он обернулся и, убедившись, что никто не наблюдает за ним через дверь, сунул мне в руку смятый листок бумаги.

— Через полчаса придут, — он спрятал глаза, — брить и того. Клеймить, значит. Вон как бывает. Высоко взлетела птица и крылья опалила. Страшно небось вниз падать.

Я смотрела на него не мигая. Говорить я так и не могла. Страшно не падать, страшно, что тот, кого я любила, начал бить меня клювом в слепой ярости. Вот это было больно.

Тюремщик ушёл, я непослушными пальцами развернула листок. Я ещё некоторое время не могла сфокусироваться и сидела, уставившись в расплывающиеся буквы.

Судорожные всхлипы вырывались из моей груди. Рядом со мной валялось алое платье шлюхи.