Королевство трёх Светил

Глава пятая: «Песнь рода Вальедонского»

Покидая север родной,

Мы бредём и в мороз, и в зной.

Наш обоз – тяжёлая ноша,

Светила ясные укажут нам путь.

Мать Кула-Бьяла – ночи царица,

Прибереги ты нечисть свою.

На рассвете Жаровья десница

Нам поможет продолжить наш путь.

Мы бредём к далёким югам,

Север родной покидая.

Цефея – чертовка путь скрасит нам,

А ветер попутный – оберегает.

Клыкобрюха подстрелим, снегуряка поймаем,

Жизнь коротка, чтоб не тратить на бой.

Каждый, кто к нам с мечом подступает,

Сразим бесстрашно, продолжим свой путь.

Ижицы корень в обозе у нас,

Ночь страшна, но пылает костёр.

Сапфирово пламя горит так ярко,

Греет тело, охраняет наш сон.

Осенний снегуряк заливается трелью,

Зима поджидает и копьё своё точит.

Добрый олень – это наша добыча,

Гонялись гурьбой за рогатым полночи.

Светлице – мать, ты меня направляй,

Меж великих морей подари перешеек!

Покуда в лесах – ни за что не бросай,

Покуда в поле – стань ярче, теплее!

Вышеград – пристанище, дай нам сил и воды,

Ухабистый путь нас ждёт впереди.

Чрез хребты и горы галопом махнуть,

А там уж вдали и Пампиры видны!

Омутница – тварь, на дне оставайся,

Песни твои, с берегов я послушаю.

Так уж спокойнее нам будет,

Внимать твоим трелям, что наяду колышат.

Ижицы шхерской съесть не забудь,

Где нечисть взрастёт – никогда не узнаешь.

Светила – матери всех, кто идут,

Ночью уходят, но с утра пробуждают.

– Эка гляжу вы те ещё рифмоплёты!

Воскликнул Идьяк, что шёл чуть поодаль.

– Песнь странника, что видим, что слышим, то и поём. – сказал Елей. – Ты то сам тоже мог бы исполнить, али времена уже не те?

– Настроение не то… Это надо у костра, с земляками, да в горах родных! А тут в дороге… Не тянет.

Мы уже покинули низину и вновь взбирались на холм. Земля тут оказалась твёрже, надёжнее. Медовая листва опадала со всех сторон, я наслаждался листьями клёна, дуба, иногда попадались ели вечнозелёные, иногда лиственницы. Природа в это время года была страсть, как хороша, даже и не хотелось, чтобы на долгий путь сквозь восхитительные вышеградские рощи когда-нибудь заканчивался.

– Вот потому такой угрюмый и ходишь вечно, что песни петь желаешь лишь в отведённых для того местах. А песнь, она из души идёт! Коли рвётся изнутри, останавливать себя нельзя!

С этими словами он заголосил нашу любимую.

Режь шакшийца, на ломти руби,

Твоей не будет наша земля!

В степи свои поскорей уходи,

Коль останешься тут, мы зарежем тебя!

Отрежем ухо, вырвем все зубы!

Собакам мы скормим кривые носы,

Что на север к нам лезут с далёкого юга!

Не суйся сюда, мракобес с той земли.

Девы красные в белых нарядах,

Собой хороши, да наш север хранят!

Шакшиец поганый, держись-ка подальше,

Тебя сожжём на костре ни свет, ни заря.

Кости твои нашим волкам отрада,

Не забывай на чьей ты земле!

Не защищает острие эспады,

Лаохъский клинок не сдюжить тебе!

Идьяк даже чутка улыбнулся и повторил губами пару строк, но Елею всё не удавалось его растормошить.

– Что ж ты такой угрюмый, а? Помнится, когда сражались с тобой на севере плечом к плечу, ты горланил эту песню только в путь!

– То было тогда, а то сейчас.

– Знаю я чего ты в душе носишь… Думаешь, как Вышеград брать будешь. Вот и неохота тебе петь.

– Всё то тебе расскажи, Елей! – Идьяк повернулся ко мне. – вальедонец младший, а я меж тем обещал тебя научить кой-чему!

Я лишь фыркнул в ответ.

– Ты не фыркай! Горцы народ такой, что многому научить могут, да не всегда хотят. А тут заприметил я в тебе искру, бьёшься ты отчаянно. Но силы недостаёт, выносливости мало. Выпады хорошие, прыткие, да устаёшь ты быстро. Думал, что я не заметил, как ты обрушился после боя на землю?

Я снова презрительно фыркнул.

– То-то же, Вальедонец младший. Давай-ка по азам пройдёмся сначала.

Я посмотрел на Елея, тот был слегка отстранён, показывая, что я волен сам решать, что делать в этой ситуации.

– Ну и что же ты мне хочешь рассказать, чего я сам не знаю, горец?

– Ишь, как мы заговорили! – Идьяк рассмеялся. – Стать, гордость! Ха! А клинок дольше меня на вытянутой руке сможешь удержать?

– Пф-ф, ты вот этим решил меня взять?

– А ты хоть пробовал когда? вальедонец младший?

– Вот сейчас и попробуем!

Раньше я никогда так не делал, но сомнений не было. Чего может быть сложного в том, чтобы держать клинок на вытянутой руке? Елей загадочно улыбнулся. А мы с Идьяком вытянули свои руки, удерживая клинки. Поначалу было весьма легко, но со временем рука начала тяжелеть, а лёгкий лаохъский меч становился с каждой секундой всё увесистее. По лицу побежали струйки пота спустя лишь пару часцов. Я глянул мельком на Идьяка, тот уставился на меня, и, не мигая, глядел с улыбкой залихватской. Если горец и устал, то виду не подавал.

Я собрался с силами, жилы не слушались, рука начала труситься, аки кролик перед неминуемой смертью. Елей уже ухмылялся так, словно знал исход. Тем не менее, я не собирался сдаваться. К моему сожалению, руке было совершенно всё равно на мои планы, она уже жила своей жизнью. Ещё часец другой, и даже пальцы начали предательски разжиматься. Конь мой не выручал. Каждый его шаг сопровождался тряской, а посему рука аж ходуном ходила.

Я вновь зыркнул на Идьяка. Тот выглядел, словно высеченная в камне статуя. Его вороной хоть и шёл куда развалистее, чем мой, совершенно никак не влиял на положение арханца в седле. Будто бы горец существовал сам по себе.

Ещё часец спустя, я уже пыхтел, как бык, видящий красную тряпку. Елушка качал головой из стороны в сторону, показывая, что моя борьба тщетна, Елей уже открыто скалился во все зубы, а Идьяк продолжал смотреть на мои страдания, даже не шелохнувшись. Пятый часец так и не завершился, рука полностью расслабилась, жилы набухли, мускулы перестали слушаться. Тряска уже была такой мощной, что продержись я хоть ещё пять часцов, зачитать сие стало бы неверным, да и нечестным.