Королеву казнить не получится!

глава первая

Глава 1. Фантомные боли и реальные стоны

Смерть пахла хлоркой, застарелой мочой и дешевым пластиком кислородной маски. Последние три месяца я не жила, а медленно, по кускам, сгнивала заживо в пропахшей лекарствами палате хосписа. Метастазы сожрали позвоночник, превратив каждое движение в пытку, от которой не спасал даже морфин. Я помню этот сводящий с ума писк кардиомонитора. Помню, как легкие отказались втягивать воздух, словно кто-то залил в них бетон. Помню темноту, холодную, липкую и долгожданную. Я ждала пустоты.

Но вместо пустоты в меня с размаху, вышибая дух, вколотили жизнь.

Ритм изменился. Мерный, затухающий писк приборов сменился оглушительным скрипом тяжелого дерева, ударами плоти о плоть и хриплым, звериным рычанием.

Темнота разорвалась вспышками красного и золотого. Боль исчезла. Исчезла та всепоглощающая, разъедающая кости агония, с которой я сроднилась за последний год. Вместо нее пришло нечто иное — острое, тягучее, ошеломляющее чувство первобытного, почти агрессивного экстаза.

Я задохнулась. Мои легкие, еще секунду назад ссохшиеся и мертвые, с жадностью втянули густой, тяжелый воздух, пахнущий не антисептиком, а мускусом, пролитым вином, потом и разгоряченным человеческим телом.

Надо мной кто-то был. Кто-то огромный, тяжелый и неистовый.

Он навалился на меня всей своей тушей, вжимая в мягкую, податливую перину, и ритмично, с пугающей животной силой вколачивался между моих раздвинутых бедер. Мозг шестидесятилетней Марии Ивановны, учительницы истории, последние десять лет жившей в глухом вдовьем целибате, замер в состоянии тотального шока. Мое старое, больное тело, лишенное левой груди из-за первой стадии рака еще в пятнадцатом году, тело, покрытое морщинами и пигментными пятнами, не могло чувствовать такого.

Но тело, в котором я сейчас находилась, жило своей собственной, безумной жизнью. Оно было молодым. Оно было невероятно чувствительным. И оно отзывалось на каждый толчок этого гиганта с постыдной, жадной готовностью.

Я распахнула глаза. В полумраке, разгоняемом лишь светом массивных канделябров, плясали тени. Прямо перед моим лицом колыхалась рыжая, мокрая от пота борода. Мужчина тяжело дышал, раздувая ноздри, его мясистое лицо исказила гримаса предельного физического напряжения. От него разило властью и похотью. Его огромные, как медвежьи лапы, руки сжимали мои бедра так крепко, что я знала — завтра там останутся синяки.

«Господи, если это предсмертный бред, — мелькнула в голове истеричная, циничная мысль, — то, пожалуйста, не выключай рубильник. Дай мне досмотреть это до конца».

Я попыталась отстраниться, осознать происходящее, включить внутреннего наблюдателя, но физиология взяла верх. Нервные окончания этого нового, юного тела буквально вопили от наслаждения. Кровь бурлила, пульсируя в венах с силой кузнечного меха. Каждое движение этого рыжебородого монстра высекало искры где-то внизу живота, закручивая спираль напряжения всё туже и туже.

Я не узнавала саму себя. Мои руки, тонкие, белые, с длинными пальцами, сами собой скользнули по его широкой, покрытой испариной спине, впиваясь ногтями в плотную кожу. Я выгнулась навстречу его толчкам, и из моего горла вырвался звук, которого я никогда прежде не издавала — не то стон, не то сдавленный крик, полный первобытной, ненасытной жажды.

Мужчина воспринял это как сигнал. Его глаза, маленькие и цепкие, сверкнули в полумраке. Он утробно зарычал, ускоряя темп, вбиваясь в меня с такой силой, словно хотел проломить кровать и достать до самого ада. Это не было любовью. Это не было нежностью. Это было откровенное, сырое доминирование, акт обладания, в котором плоть праздновала свое торжество над разумом.

И я отдалась этому. После месяцев унизительной беспомощности, когда медсестры меняли мне подгузники, эта агрессивная, потная, грязная животная схватка казалась высшим благословением. Я хотела чувствовать. Хотела гореть.

Спираль внутри лопнула, разлетевшись тысячами ослепительных осколков. Меня накрыло волной такого оглушительного оргазма, что перед глазами потемнело. Я закричала, выгибаясь дугой, судорожно цепляясь за плечи мужчины. Он с силой вжался в меня в последний раз, издал оглушительный, почти звериный рев, заглушивший скрип кровати, и обмяк, навалившись на меня всей своей невероятной тяжестью.

Несколько долгих минут в комнате слышалось только наше хриплое, рваное дыхание. Его пот капал мне на шею. Мое сердце колотилось где-то в горле, отбивая бешеный ритм: Жива. Жива. Жива.

Мужчина тяжело заворочался, с кряхтением скатился с меня и тяжело рухнул на спину, раскинув руки.

— Клянусь кровью Христовой, Анна, — прохрипел он на странном английском, глядя в расшитый бархатный полог над кроватью. — Ты высосешь из меня душу.

Он лениво потянулся своей огромной рукой и грубо, но по-хозяйски сжал мою грудь, после чего закрыл глаза. Через минуту комнату огласил раскатистый, богатырский храп.

Я лежала, не шевелясь. Потолок надо мной был затянут тяжелым темным шелком с вышитыми золотом розами. В воздухе висел сизый дым от оплывших свечей.

«Анна».

Медленно, боясь разрушить иллюзию, я поднесла руки к лицу. Это были не мои руки. Не артритные пальцы старой учительницы, испорченные мелом и десятилетиями проверки тетрадей. Это были руки молодой женщины. Изящные запястья. На безымянном пальце блеснуло массивное золотое кольцо с рубином.

Я осторожно скосила глаза на спящего гиганта.

Мозг историка, натренированный на картинах, портретах и архивных документах, начал безжалостно складывать пазл. Квадратное, мясистое лицо. Жидковатые рыжеватые волосы, уже тронутые ранней сединой. Огромный объем грудной клетки. И этот профиль… Профиль, который я видела сотни раз на репродукциях Ганса Гольбейна Младшего.

Генрих VIII. Тюдор. Божьей милостью король Англии, Франции и Ирландии.

А я, стало быть… Анна.