Корона из соли и пепла

Глава вторая. Вопросы без ответов

Все, что нужно знать об униате Линдихе Авелве – он был велик, и он был ничтожен. Великим его сделали его заслуги перед Церковью, ничтожным – его прегрешения. Это урок, который следует усвоить нам всем. Величие не защищает от падения, оно ускоряет его.

Экселенц Людвиг, смиренный брат Ордена Гончих Спасителя

1.

В золотисто-розовом утреннем воздухе плыл, тянулся вязкой смолой, тяжелый поминальный звон, накрывая Каверию траурным плащом. Все храмы столицы, все часовни, большие и малые в это утро перекликались между собой, призывая со своих колоколен всех истинно верующих помолиться за спасение души почившего магистра Россе. Ибо, как сказал Спаситель, все мы смертны и не знаем часа своего. Навстречу этому звону из ворот замка, через подвесной мост, через площадь, потянулась черной змеей медлительная, траурная процессия. Шел король с непокрытой головой, но равнодушным лицом, королева с заплаканными глазами, но прямой спиной, а позади королевской четы шла рыдающая в голос вдова магистра, громко призывающая небеса в свидетели того, как невыносимо тяжела ее утрата. А за ними многие, многие другие, близкие и чужие, друзья и враги. Хотя нет, не было у магистра друзей, только союзники, и вот им-то сейчас приходилось куда тяжелее, чем энне Карлине. Безутешная вдова сегодня поплачет, а завтра найдет себе если не мужа, то богатого и знатного покровителя, благо, красота позволяет, их же дела совсем не так радужны. Так что тот, кто решил бы понаблюдать со стороны за процессией, заметил бы любопытную картину: если из замка все вышли в строгом соответствии с рангами и титулами, то к тому времени, как пешая процессия достигла базилики Всех святых, ранги и титулы изрядно между собой перемешались. Те, кому смерть Эйлика Россе отнюдь не казалась потерей потерь, шли себе спокойно вслед за королем и королевой. А вот остальные держались все больше позади, чтобы обсудить подальше от королевских глаз и ушей три главных вопроса: кто виноват, что делать, и кто теперь займет место магистра. Кто получит сказочные привилегии, а главное, возможность распоряжаться казной, еще не совсем опустевшей со времени прежнего короля.

Плыли в толпе печальные лица с испуганными, настороженными глазами, посылали друг другу многозначительные взгляды. Легкой рябью пробегали по толпе шепотки, намеки. Что делать? С этим все понятно. Скорбеть. Три дня столица будет в трауре, три дня изволь ходить с печальным лицом и в черном. Но три дня потерпеть можно. Сложнее с тем «кто виноват», и тут в основном кивали на униата Линдиха. Но кивали с осторожностью. Если уж экселенц так ретиво взялся за своих врагов, лучше не зачислять себя опрометчиво в их ряды, а то как раз упокоишься рядом с новопреставленным. Но, поскольку обвинять все же кого-то было надо, то вслух и громко обвиняли во всем личного лекаря покойного, который, всем известно, составлял ему какие-то микстуры и отвары, коими и поил. Энн Россе говорил, что лечит подагру, но все знали, что подагра энна Россе звалась Карлиной, которая рыдала сейчас так душевно, что где-то ей подвывали собаки. Вот и залечил проклятый лекарь бедолагу до смерти. Но если так посмотреть, по-человечески, то тут сам покойный и виноват. Не надо на старости лет брать молодую, и требовательную во всех отношениях жену – подольше тебя хватит.

До короля эти шепотки не доходили, разбиваясь, как волны о скалы, о спины Личной гвардии Его величества, сопровождавшей своего сюзерена как на смотр – во всеоружии, парадном одеянии (правда с черными траурными повязками на рукавах) и при всей имеющейся в наличии фамильной спеси. Для дворянских сыночков энн Россе был никем, нет, меньше чем никем, так себе, вчерашний лавочник, выскочка, хитростью занявший место, которое не про его честь. В целом, король был согласен с этими рассуждениями, но занимало его сейчас немного другое. Про себя Стефан проклинал обычай, предписывающий идти пешком всем, в том числе королю, до места упокоения. Ему бы сейчас присесть, а лучше прилечь, но никак не идти на богослужение, которое продлится в лучшем случае до полудня. В лучшем случае, прошу заметить, благородные энны! Король тяжело вздохнул. Король возвел очи горе.

– Энна, я не вижу вашего брата, – тихо, но сурово обратился король к своей супруге, не глядя на нее, а глядя на сверкающий, покрытый золотом, купол базилики Всех святых, медленно приближающийся к паломникам, наползающим на них как большое рукотворное солнце.

– Разве герцог не должен выказать почтение усопшему и нам своим присутствием? Это вопиющее неуважение. Говорю вам в последний раз, я устал от бесчинств и дерзостей энна Ренарда и приму меры, вы уж не обессудьте.

Суровость государя объяснялась не только дерзостью Ренарда Арниери, на нее было сетовать, все равно, что сетовать зимой на сырую и ветреную погоду, а еще и тем, что чувствовал он себя с утра преотвратно. Обычно Стефан был воздержан в еде и винопитии, но вчерашний вечер в доме братьев Орберт был так хорош, что не зазорно было позволить себе излишества, вот излишества и дали о себе знать в виде головной боли и легкой дурноты. Вечер именно что был хорош, тут же поправил он себя, подставив лицо ласковому прохладному ветерку. Под утро все же разразилась гроза, унесла с собой страшную жару, терзавшую Каверию с самого начала лета. Был хорош, пока не явился этот наглец, герцог Арниери, не устроил ссору с Домиником. И тот факт, что явился он по приказу королевы, ничуть не умаляет его вины. Так что все утро Стефан старательно и привычно лелеял в себе ненависть к энну Ренарду. Это чувство помогало ему ненадолго забыть о своих страданиях.

– Мой брат не единственный, кто сегодня отсутствует. Я не вижу так же энна коннетабля, сир, – тихо ответила королева, не поднимая заплаканных глаз.

Стефан нахмурился. Королева права, как ни противно это признавать, Доминика Орберта не было нигде. Ни рядом с королем, как должно, ни рядом с Ориусом, что было бы объяснимо. Более того, Стефану показалось, что в глазах капитана Личной гвардии он видит тревогу и растерянность. Но разбираться с этим было некогда, поскольку уже распахнула свои огромные врата базилика Всех святых, и над королем, над придворными, поплыл высокий, сводчатый потолок, поддерживаемый стройными колоннами. А на потолке и верхней части стен – лица, лица, старые и молодые, мужские, женские. Тут были все святые Лагоссы, от пришествия Спасителя и до нынешних грешных дней. Экселенц Линдих Авелве утверждал, что их тут ровно пятьсот семьдесят три, так это или нет, король не знал, но от взглядов этих нарисованных глаз ему становилось не по себе, они будто буравили ему спину, вопрошая: а что ты сделал для Лагоссы?