Корона из соли и пепла

Глава девятая. Капля точит камень

«Король Стефан знал, что рядом с ним находится некто более достойный престола. Но если энна Ренарда, король ненавидел открыто и открыто, то в этом случае ему приходилось действовать в тайне, возможно даже в тайне от самого себя. Ненависть, как и любовь, не всегда нами осознается, но всегда нами движет».

Карлина, смиренная сестра обители «Невинных душ». «Хроники».

Стояли солнечные зимородковые дни, обычно самые тихие и благостные в году, когда все дела закончены, остается только молиться да радовать себя теплом очага, добрым вином и душевной беседой. А в этом году еще и готовиться ко дню Сошествия Святого огня, что бывает раз в шесть лет. И все бы так и было, да не в этот раз. В этот раз Каверию лихорадило, трясло, как бродяжку на морозе. В тавернах, на рынке, на площадях, в портовых лачугах и богатых домах Верхнего города не было покоя. Слухи, самые невероятные, плодились и множились, никто не знал, чему можно верить, чему нельзя, а от того готовы были поверить всему.

Молодая женщина в простом коричневом чепце сторговала на заметно обедневшем рынке квартину красной чечевицы на серебряный лур, а раньше ей красная цена была пять медных крон. Рядом горожанка, закутанная в клетчатую шаль, отчаянно спорила из-за ржаной муки. Торговка упиралась и не сбавляла ни кроны, зная, что завтра продаст все еще дороже. Это был еще не голод, но уже нужда.

– Мяса не достать, а то, что есть, брать боязно, – шепотом, оглядываясь по сторонам, говорил словоохотливый торговец. – В пяти днях пути от столицы уже мелют желуди, чтобы добавлять в муку. У нас тут еще, слава Спасителю, до такого не дошло. Ты, красавица, не хочешь ли к чечевице сушеных травок взять? Жена на огороде сама выращивает. Не бахайские специи, конечно, но тоже неплохо. Укроп тут, петрушка, тимьян, травка святой Лагерды.

– Ах ты, распутник, – белозубо усмехнулась красавица. – Знаю я, для чего травка святой Лагерды нужна!

– А знаешь, так и хорошо! На такую зеленоглазку любой распалится, но мало ли, а так, подсыпала кому нужно куда нужно, и знай, радуйся! Опять же, к рыбе хорошо идет, со сливками если.

– Ну, добрый мой, где сейчас сливки взять!

– И то верно, – вздохнул торговец, отсыпав в холщовый мешочек щедрой рукой травки с огорода, и отдельно бережно бросив несколько стебельков травы святой Лагерды. Кто уж так посмеялся над архидевственницей и назвал в ее честь сильнейшее возбудительное, но в народе прижилось. Похабник он, народ, и во все времена таким был.

– Говорят, униат Линдих хотел церковные хранилища для нас, простого люда, открыть, но где теперь униат?

Красавица зябко поежилась под платком, наброшенным на плечи. Платок был хоть и добротный, но поношенный. Все верно, подумал торговец, у кого сейчас есть деньги на новые наряды? Только у тех, кто в замке, да Верхнем городе живут, а их на рынках и площадях встречали нынче весьма неприветливо, могли и с лошади ссадить, плащ порвать, камнями закидать. Дошло до того, что на ночь между Верхним городом и нижним цепь натягивали и дозор выставляли.

– Говорят, что болен униат.

– Ах, ах! А за сошествие божественного огня кто же молиться будет?

– Кто-нибудь, да будет.

– Люди говорят, что судить униата будут, за то, что он убил старую герцогиню, но не верю я в это, наш экселенц Линдих человек святой. Да и кто ж осудит униата? Королевский суд над ним не властен. Превыше него только Спаситель!

Зеленоглазая, осторожно оглядевшись по сторонам, поманила пальчиком торговца, тот заинтересованно наклонился.

– Порчу на нашего доброго униата навели, – прошептала она, но недостаточно тихо. Торговка рыбой, у которой слух был, не иначе, как у волка, да и нюх такой же, тут же подгребла пышными телесами, вклинившись в разговор.

– Порчу? Да кто же пошел на такой грех, девонька?!

Девонька поджала губы, недобро хмыкнула.

– Орберты, кто же еще. Пока мы тут с хлеба на воду перебиваемся, король позволил энну Ориусу строиться рядом с Новым дворцом! А на какие денежки? Орберты все лавки перекупили. Зерно продают дороже, чем самоцветы из Силезии! Они и порчу на униата навели, короля околдовали, и королеву со свету сжить мечтают. Не увидим мы теперь церковного хлеба, умрем с голоду, а все из-за них!

– Верно!

– Правильно!

– Пойти бы в Верхний город и разобраться с ними за все!

– Дом им подпалить и все делов!

Красавица скромненько, бочком, отошла, начав торговаться за крошечную головку невызревшего сыра. Разговор прекратился было, но тут же возобновился и без нее, и скоро уже весь рынок шептался о порче, наведенной на униата. Экселенц Линдих святой человек, хотел всех напоить-накормить, и не случись с ним эдакой беды, все бы сытые были. А энна Илсия? А что энна Илсия? Так старуха либо сама упала в море, либо скинул кто, а экселенца оклеветали, знамо дело! А все Орберты.

Поторговавшись за сыр, Карлина положила его в корзину, перекинувшись и тут парой слов о униате, короле и Орбертах, и степенно удалилась к лестнице, вырубленной в скале и ведущей прямиком с рынка в Верхний город. Под аркой, подальше от ветра, обычно стояло несколько веселых девиц, предлагая свои услуги. Но и шлюхи в Каверии были богобоязненными, и в дни накануне Сошествия предпочитали молиться, а не грешить. Сегодня там, в тени, стояла лишь дородная особа в цветастой накидке с бахромой, и рыжими волосами, красноватый отлив которых намекал на использование особого порошка, которым продажные девицы подкрашивали свои косы в знак рода занятий. Особа, правда, была не молода, в таком возрасте на улицу не выходят без нужды, и на Карлину Россе смотрела с осуждением:

– Тебя могли узнать, милочка моя. Как неосторожно!

Энна Карлина только рассмеялась.

– Узнают, мама Дора, по гербам, каретам и фамильной спеси. А вот что ты тут делаешь?

– Шла мимо по своим делам, смотрю – не моя ли это кошечка Карлина? Присмотрелась, и точно ты, детка.