Короткими шагами

1. Запрос

Полина

Сегодня мне восемнадцать.

В своих мечтах я тысячи раз представляла этот день: как эффектно швыряю на пол старое шерстяное одеяло, с грохотом пинаю тяжелую дверь детдома и ухожу — свободная, радостная и чертовски счастливая. На заднем плане в моих мечтах обязательно играет какая-нибудь пафосная музыка, а ветер красиво развевает волосы.

Но в реальности нет ни радости, ни счастья. Скорее наоборот — невероятная тоска.

Однажды здешний психолог, унылая женщина в сером кардигане, нам объясняла значение слова «тоска». Там было что-то про гнетущее чувство скуки, печали, грусти, уныния и тревоги.

Вот именно этот «эмоциональный салат» сегодня у меня в меню. А я его не заказывала. И детский дом не заказывала. И аварию, которая забрала дедушку и сделала меня сиротой и калекой, тоже не выбирала.

Да, я калека.

Какое страшное, уродливое слово. Но здесь у нас сопли не подтирают и называют все своими именами.

После аварии моя левая нога короче правой почти на пять сантиметров.

Врач в больнице тогда долго объяснял, тыкал шариковой ручкой в рентгеновские снимки и сыпал терминами.

Из всего я поняла только, что из-за травмы пострадал хрящ в зоне роста кости. Левая нога очень медленно росла, а правая развивалась как положено.

Хорошо, что я не двухметровая шпала, а короткая спичка, мой рост — всего сто шестьдесят сантиметров. А так разница могла бы быть значительно больше. Так что мне еще «повезло».

Я заметно хромаю, и тяжелая ортопедическая обувь, которую приходится носить, все равно не скрывает этот дефект.

К косым взглядам окружающих я давно привыкла. Намного хуже тупая, изнуряющая боль в суставах и пояснице, которая появляется даже при малейшей нагрузке.

Врачи говорят, что все это можно исправить одной сложной операцией. Ее могли сделать еще в шестнадцать лет, когда скелет полностью сформировался.

Но руководство детдома побоялось брать на себя ответственность из-за риска серьезных осложнений. Проще ведь оставить все как есть.

Но сегодня мне восемнадцать. Теперь я сама отвечаю за свое тело. И никакие осложнения меня не пугают.

Меня пугает другое — провести остаток дней вот так. Я устала от этой боли, устала от своего кривого отражения в зеркале. Мне хочется почувствовать, что я обычный человек. Кажется, такое простое желание.

И вот я стою перед кабинетом директора нашего детского дома.

Все! Назад пути нет. Впереди — совершенно другая жизнь, где мне придется во всем разбираться самой, как-то выстраивать быт и принимать решения.

Честно говоря, о нормальной жизни вне этих стен я не имею ни малейшего понятия. Нас учили выживать, а не учили жить.

Но больше всего я боюсь остаться одна. Здесь хоть и своеобразный контингент, но к ним я уже привыкла. Знаю, как взаимодействовать, а еще лучше искусно избегать этого взаимодействия. За стенами детского дома я останусь одна.

Хотя почему одна, у меня есть моя любимая подруга Кира — единственный близкий человек на всей планете, которая за эти годы стала мне старшей сестрой. Сейчас она на лечении в другой стране.

Я приспособилась и выжила в детдоме только благодаря Кире. Без нее точно сдалась бы еще в ту первую, дико холодную зиму, когда меня, одиннадцатилетнюю привезли сюда после бесконечных больниц и операций.

Но это было очень давно.

Кира тоже из нашего, точнее говоря, уже не нашего, а этого детдома. Нашим он уже не будет, это и радует, и пугает одновременно.

Как вырывать молочный зуб, который долго мешает и болит. Ждешь момента облегчения, а к хирургу заходить боишься. Вот и я тоже боюсь.

— Можно мне еще раз исполниться семнадцать? — шепчу себе под нос, устремив взгляд к небу. — Вселенная, ты там как? Запросы принимаешь?