Кощей и Злата. Сказка для бессмертных

Пролог.

История сия началась в мире другом, диковинном: не в Ладории, где дубы ведут речи со звездами, а в граде каменном, что зовется на нашем языке Петербургом. Там, где реки текут каменными руслами, и кличут их улицами. Там, где железные птицы режут облака, а люди, забыв о тишине, живут ярусами – в секциях многоэтажек. Там хлеб добывают не серпом, и не чудеса правят, но бумаги хрустящие. Идет там люд быстро, да будто по кругу: кто к славе, кто к звону монетному. Сердцу же пусто, и в груди гулко. Так…

– Коллеги, я начну с главного, – сказала Злата, перелистывая страницу диссертации, результата многих месяцев адского труда и бессонных ночей. – В основе моего исследования – устойчивые архетипические модели, через которые культура разговаривает сама с собой. Образ Кощея – метафора страха смерти, одиночества, контроля и утраты контроля.

Кабинет был душным, сухим, в воздухе стояла пыль, и от этого хотелось чихать. В старых шкафах теснились выцветшие корешки. За окном висел серый питерский день, сплюснутый тучами, дождь собирался, но все не решался. Премерзкая погода, соответствующая всеобщему настроению.

– Я сознательно ухожу от «мистического» объяснения, – продолжала она, – и смотрю на сказку как на инструмент психогигиены общества. Кощей как «хозяин порога», сторож на границе жизни и смерти, который выполняет функцию, а не является злом во плоти. Он – механизм, удерживающий хаос, и потому обречен на одиночество в контексте своего бессмертия.

Дома Злата много репетировала перед зеркалом, чтобы голос стал достаточно правильным, научным, а речь подкреплялась точно подобранными цитатами. Пометки на полях распечатки были сделаны размашистым неаккуратным почерком. Она стояла у доски и смотрела на своё отражение в стеклянной вставке шкафа – стройная, собранная, чужая для себя самой и отстраненная. Круги под глазами не добавляли образу элегантности и уверенности.

Ей хотелось выплеснуть то, что она думала на самом деле – поддаться эмоциям. Размахивая руками, заявить, что, на ее взгляд, бессмертие является камнем на шее того, кто его носит, что Кощей из сказок, которые она изучала в разных источниках без малого десять лет, совсем не такой, каким его представляют, что, если задуматься и углубиться в образ этого героя, можно отыскать в нем неожиданные качества и проследить мотивацию. Естественно, она ничего из этого не сказала. Методология и сухие факты были ее надежным щитом.

Вечно придирающийся профессор Петров сидел по правую руку от председателя. Его кожаный портфель был легендой университета – квадратный, потрепанный и воняющий нафталином и почему-то грязными носками. Он слушал без улыбки, лишь скептически кивал и что-то записывал в свой выцветший ежедневник.

– Это все интересно, Злата Всеволодовна, но где строгая научная методология? – спросил он, когда пришла его очередь. – Вы не находите, что ваша интерпретация образа Кощея излишне… романтизирована? Не проецируете ли вы, милая девушка?

Поморщившись от очередного проявления сексизма в научной среде, Злата медленно выдохнула, чтобы не высказать все, что она об этом думает. Петров был грозой их кафедры, недовольный жизнью и миром, зато чересчур уверенный в своем незаурядном интеллекте и превосходстве. Совет для студенток и женщин в целом у него был припасен один на все случаи жизни – вари борщи, рожай детей и не высовывайся.

– В работе использованы сравнительно-исторический подход, семиотический анализ и корпусный метод, – ответила Злата настолько спокойно, насколько смогла сдерживать порыв запустить ему в лицо стаканом с водой. – Романтизация исключена за счет сопоставления с региональными вариантами. Я показываю устойчивую структуру образа, который от века к веку выполняет одну и ту же функцию – выражает коллективный страх и задает рамки дозволенного.

Петров откинулся на спинку. Часы на стене раздражали своим тиканьем. Тик-так… Чтоб их! В углу загудела батарея.

Председатель щелкнул ручкой и попросил конкретики:

– Почему вы считаете Кощея фигурой баланса, а не персонифицированным злом?

– Потому что зло в сказке связано с разрушением негласного договора. Кощей этот договор не нарушал. Он хранит границы «мира» и «немира», удерживает. Потому и одинок: стражи всегда стоят порознь.

Уверенные ответы Златы разбавляло это проклятое «тик-так», что доводило ее до белого каления.

– А откуда такая уверенность в его «одиночестве»? – не отставал Петров. – Где это в источниках? Что вы скажете о похищенных им девах, о злате, над которым он чахнет? Ведь это воплощение жадности и зла в первозданном виде.

Улыбкой, которой Злата наградила весь профессорский состав, можно было убить. Она месяц надоедала Максиму, заставляя его говорить, достаточно ли холодно и уверенно она улыбается. Ее молодому человеку под конец аж зубы сводило от вечных разговоров о защите, переживаний и разбросанных по всей квартире конспектов.

– Уверенность следует из повторяющихся мотивов: отсутствие родственных связей, пустые палаты, государство без подданных. Это смещает акцент от просто «кражи невест» к устройству персонажа. К тому же, в разных вариациях сказок Кощей творит разное «зло», а это говорит о том, что люди просто взяли данный образ и навесили на него все ужасы мира.

Петров кивнул, а затем громко шмыгнул носом, вытирая его тыльной стороной ладони. Чтобы ее не стошнило прямо на кафедру, Злата отвернулась.

Научрук – доцентка с легкой сединою – послала короткий взгляд поддержки. Этого хватило, чтобы продолжать.

Сосредоточившись, Злата говорила еще, еще и еще: о трансформации мифа в культурном контексте, о сказке как прививке: короткий контакт со страхом, чтобы научиться жить, о концепции жизни и смерти. О бессмертии.

Вопросы после выступления сыпались как из рога изобилия, и это была та часть защиты, которую Злата боялась больше всего. Коллега из смежной кафедры спросил про терминологию, молодая аспирантка – про гендерный аспект. Злата отвечала по пунктам, искала взглядом записанные тезисы. Что бы там ни было, в своей теме она разбиралась отлично, однако теперь ее идея выбрать персонажа Кощея Бессмертного для исследований казалась до жути глупой, потому что большинство членов комиссии лишь снисходительно хмыкали.