Кошка понарошку

Глава 4

Венчур сунул меня себе под плащ. Вот тут я почувствовала острый запах крови. Старой и свежей. Хозяину бы поменять бинты и отдохнуть на кровати, а он из–за какой–то кошки покинул постоялый двор.

Набравшись наглости, я перебралась под другую руку и скрутилась калачиком там, где сильно пахло болью – как раз под сердцем. Возможно, у Венчура были поломаны ребра, потому что он зашипел от боли, когда я поудобнее устроилась.

Я помнила, как Вероника – бабушкина подруга, говорила, что кошки лечат. Ее белая Пуся всегда чувствовала, когда у бабы Веро – так я ее называла с детства, болят суставы. Кошка пробиралась под одеяло и ложилась на нужное место, а утром Веро уже лихо давила на педали своей автомашины. Вот и я понадеялась, что тоже являюсь лечебной.

«У коровки боли, у зайчика боли, а у Венчура не боли», – промурлыкала я и уснула.

Проснулась на рассвете. Солнце еще не взошло, но уже разогнало серость ночи. Слышался плеск воды. Ветер шелестел кронами деревьев и доносил запахи тины и полевых цветов. Я все еще была закутана в плащ, но он лежал на траве. Рядом пасся стреноженный конь.

Плохая из меня кошка. Совсем не чуткая. Хозяина потеряла.

Я вытянула шею. Венчур сделал привал у реки. Спаситель шумно плескался за кустами, временами фыркая, словно был одной породы со своим конем.

Я зябко повела плечами. Теперь я прекрасно понимала, почему кошки не любят купаться. От одной мысли о воде у меня начиналась паническая атака.

Прямо над головой подала голос кукушка. Я навострила ушки и, пользуясь приметой, принялась считать, но всплывшая в голове мысль сбила меня со счета. А сколько лет живут здешние кошки? Земные редко доживают до восемнадцати, особенно бродячие. А я какой считаюсь? Уж точно не домашней. Дают ли преимущество рога и крылья? Дотягивают ли сирены хотя бы до тридцати?

Мне стало обидно. Я профукала долгую человеческую жизнь. И все по доброте душевной. Как пить дать, тот орущий котенок заманивал меня, убегая все дальше и дальше, а я шла за ним, как коза на веревочке. И ведь как эти сирены знают психологию! Если бы орала взрослая кошка, я бы сто раз подумала, прежде чем лезть через колючие кусты. Правильно говорила подавальщица – с феями связываться себе дороже.

Но если сирена попала в мой мир, выходит, есть дорога назад? А значит, я могу вернуться домой, нужно только найти точку отправления? И ведь наверняка она находится в Туманном лесу, куда побоюсь даже сунуть нос.

Правда, с Венчуром я бы пошла. Он сильный, и у него есть большой нож. Но как ему объяснить, что я заколдованная красавица? Он собирается меня изучать, не зная, что я неправильная сирена. И петь я не умею. А вдруг он из–за меня сделает неверные выводы, решив, что сирены мягкие и пушистые, а все страшное – это местные байки. Отправится в Туманный лес, чтобы наладить отношения с феями, и вместе со мной там сгинет? Надо срочно найти способ общения и объяснить, кто я и откуда.

Я посмотрела на свои лапки. Я даже прутик взять не смогу, чтобы написать на песке буквы. Ну, чтобы он знал, что я только выгляжу хищной тварью, в на самом деле существо милое и разумное. Уж не знаю, какой у них здесь алфавит, но раз понимаю, речь, то и писать, скорее всего, смогу.

– Выспалась?

Занятая рассуждениями, я пропустила момент, когда Венчур вышел из реки. Поэтому первой моей реакцией был кувырок в воздухе, приземление на четыре лапы, выгнутая горбом спина и шипение. Вторая реакция – уже человеческая, последовала, когда я увидела, что спаситель стоит предо мной в одних подштанниках, которые во влажном состоянии ни–че–го не скрывают. Ну правильно, зачем беспокоиться, что о тебе подумает кошка? Животное и животное.

А подумать было о чем. С его мокрых волос срывались капельки воды и блестящими жемчужинами скатывались по рельефному телу и скрывались за завязкой низко сидящих подштанников. Единственное, что нарушало гармонию красивого мужского тела – это безобразный шрам под левыми ребрами. Воспаленный, с разошедшимися краями. Их бы зашить...

– Уже лучше, – сказал спаситель, словно понимая, о чем я думаю. – Почти не болит. На этот раз удивительно быстро затянулось. Как только прибудем во дворец, меня окончательно подлатают.

Я только хотела посмотреть, где находились шрамы, которые зажили не так быстро, как была схвачена за шкирку. Я извивалась всем телом, когда поняла, почему Венчур не оделся и для чего понес меня к реке. Нет, я не сирена. Мой голос был отвратителен.

Я сопротивлялась до последнего, но в битве с человеком проиграла. Меня так долго держали под водой, то ли желая успокоить, то ли пытаясь утопить, что я обмякла тряпочкой и лишилась сил не только вырываться, но и орать.

Я смиренно позволила себя дважды намылить и трижды прополоскать.

– Какая же ты доходяга! – сокрушенно произнес Венчур, когда экзекуция была завершена, и меня, трясущуюся от холода и злости, завернули в чистую тряпицу.

Хотя я находилась в полуобморочном состоянии, отметила, что изверг отдал мне единственное полотенце. Сам оделся, наплевав, что вытереться было нечем. Перед тем, как накинуть чистую рубашку, он оторвал от ее края длинную полоску и, шипя, перебинтовал рану.

Бросив меня на траву и накрыв от ветра краем плаща, Венчур развернулся и куда–то ушел. Я заплакала. Чувствовала себя одинокой и несчастной. Лизала лапы и жаловалась самой себе на судьбу.