Кошмароходец

Кошмароходец

Принц Всеволод с раннего детства знал только одну дверь. Не парадную, не ту, что вела в тронный зал, а эту — тяжелую, дубовую, окованную почерневшим железом, в дальнем конце северной галереи. За ней обитал его отец, король Мстислав, тот самый, чье имя еще десять лет назад гремело на всех торговых путях и ратных полях, а теперь превратилось в шепот, в брань, в посмешище за спиной. Всеволод помнил себя всегда стоящим перед этой дверью. В семь лет он прижимался щекой к холодным доскам и слушал тишину. Внутри не было ни кашля, ни шагов, ни скрипа пера — только та глухая, мертвая тишина, какая бывает в склепе. Король не выходил к народу, не принимал бояр, не вершил суд. Он жил как затворник и аскет, питаясь тем, что слуги оставляли в маленьком окошке у самого пола, и никого не пускал к себе. Даже сына.

Этим беззаконием пользовались все. Канцлер Вихрей, дородный мужчина с масленой улыбкой и быстрыми пальцами, таскал из казны золото пригоршнями, как орехи. Наместники в уделах отписывали себе земли, дворецкий продал запас ржи соседнему герцогству, а королевская стража давно уже присягнула не Мстиславу, а его собственному кошельку. Принц рос среди обмана, видел, как чиновники играют в короля, как судьи вершат расправу за гроши, и копило в его душе черное, липкое бешенство. Но особенно это бешенство полыхнуло после одной истории из юности.

В отроческие годы у Всеволода почти не было друзей. Приличные мальчики из знатных семей сторонились его — кому охота дружить с сыном затворника, чей отец даже на охоту не выезжает? И потому он сблизился с теми, кто не боялся лезть на рожон. Были в придворном посаде двое — сироты, брат и сестра. Мечислав и его младшая сестра Забава. Мечислав был крепок, хмур и молчалив, а Забава смеялась так звонко, что у Всеволода перехватывало дыхание. Они жили в покосившейся избе у самого частокола, мылись в ледяной купели и ели капустный суп без мяса, но были честны и преданны. И принц однажды, мучимый одиночеством, предложил им тайные пути.

Он сам нашел старые переходы между стенами замка — еще дедовы строители заложили ходы для слуг, да потом забросили. Всеволод показал Мечиславу и Забаве, как пролезть через печную трубу в кухонной пристройке и как повернуть кирпич у старого колодца, чтобы выйти прямо в его спальню. И несколько лун они пользовались этим, встречаясь по ночам. Всеволод учил Забаву грамоте, она рассказывала ему сказки, какие помнила от покойной матери, Мечислав молча сидел в углу и резал из липовой чурки забавных зверьков. Это было счастье. Неловкое, неумелое, опасное счастье человека, который не привык его иметь.

Но в одну из ночей случилось непоправимое. Канцлер Вихрей, заподозрив, что через принца можно добраться до королевских тайн, приказал следить за покоями. И когда Забава и Мечислав пробирались обратно с гостинцем — Мечислав нес в узелке корку пирога, а Забава — связку сушеных яблок, — их перехватили прямо у выхода в кухню. Слуги скрутили их, как зайцев, сунули в мешок и потащили на суд Вихрея. Обвинение было быстрым и мерзким: воровство. Дескать, проникли в покои королевского сына, дабы похитить золотую посуду и серебряные гребни. Доказательств не было, но кому они нужны?

Всеволод узнал обо всем наутро, когда к нему вбежал заплаканный истопник и выпалил правду. Сердце принца ухнуло в пятки. Он вылетел из спальни, не надев даже сапог, и бросился по длинной, пустой галерее к заветной двери. К отцу. К тому, кто один мог остановить этот произвол. Всеволод колотил в тяжелое дубовое полотно кулаками, царапал ногтями железные полосы, кричал до хрипоты. Он бился у двери, словно о стену, и просил, требовал, умолял. За дверью была тишина. Та же самая тишина, что стояла там годами. Король Мстислав не открыл. Не ответил. Даже не кашлянул.

А суд тем временем свершился. Вихрей, зная, что принц метнется к отцу, ускорил дело. Мечислава приговорили к повешению за воровство и бродяжничество. Забаву, как не достигшую совершеннолетия, но уже признанную сообщницей, отправили в заведение на южной окраине королевства — там, где женщины в долгу отрабатывают свои грехи и чужие. Старший судья назвал это «исправительным домом». Всеволод узнал правду через неделю, когда из тех мест пришла тайная весть. Мечислава вздернули на рыночной площади на глазах у веселой толпы. Забава продержалась три ночи — истощенная, больная, битая, она умерла на грязных простынях, и никто даже не записал ее имени. Принц не забыл и не простил ничего и никого. Он стоял у окна в ту ночь и смотрел на звезды, и в его глазах не было слез — только лед и сухой огонь.

Годы шли. Всеволод мужал, учился фехтованию у опальных дворян, собирал вокруг себя недовольных. Их становилось больше. Те, кого обидел Вихрей, те, чьи земли отобрали наместники, те, кто просто верил, что королевство достойно лучшей участи, чем воровской притон. К двадцати трем годам принц имел уже сорок восемь верных человек — не считая тех, кто ждал лишь сигнала. И однажды ночью, когда луна была тонкой, как лезвие ножа, Всеволод решил. Он силой возьмет престол. Вышибет дверь отца, если надо, вытащит его за шиворот, потребует отречения и сам наденет венец. А потом покажет Вихрею, где раки зимуют.

Сорок восемь человек собрались в нижнем зале, где раньше был винный погреб. Всеволод раздал оружие, сказал короткую речь и первым пошел наверх. Они поднялись до северной галереи, молча, крадучись, и остановились перед той самой, знакомой с детства дверью. Всеволод взял тяжелый лом, размахнулся — и вдруг дверь сама пошла внутрь. Тихо, без скрипа, словно ее и не запирали вовсе. В проеме стоял король Мстислав.

Всеволод не узнал отца сразу. Перед ним был не тот статный муж, чей портрет висел в большой зале. Из темноты покоев на принца глядел сморщенный, жуткий человек с кожей серой, как старая зола, и глазами красными, будто их долго терли пеплом. Мстислав был худ до прозрачности, его рубаха висела на нем, как на огородном пугале, а волосы свалялись в колтуны. Он улыбнулся — криво, страшно, и сказал глухим, надтреснутым голосом: